На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

Тогда я и представить не мог, что однажды у меня в голове все смешается, что в наказание за невежество достопочтенный учитель словесности не раз огреет меня табакеркой. Говорят, это обычное дело. Но неужели бабочка может опять стать личинкой, неужели то, что казалось необратимым, вдруг поворачивает вспять? Для этого достаточно отворить врата, впустить забывчивость, леность, неверие в себя, а с ними — завораживающую суету.

Пусть тысячи малюсеньких челюстей тысяч ошибок вопьются в тебя и выгрызут все, что тебя наполняет, иначе ты, лакомая мякоть мыслей и знаний, постепенно превратишься в ненужное ископаемое. А после забудь обо всем, забудь, что тебя тревожит, окончательно исчезни.

И мне выпала такая судьба, однако я был бы ничтожеством, если бы, распахивая ночью смотрящие на запад окна, порой не различал вдали, под звездами, темную массу возвышенности, на которой стоит Миане, а на самой вершине — горстку теплых земных огней. Эти тлеющие угли воображаемого пожара для моего притупленного духа — то же, что мумии для доктора Рюйша[13], воспоминания о жизни, ставшей непонятной.

Дальний рынок (1943–1950)

Так уж было суждено Жене и Мужу, их наипечальнейшая история началась и получила продолжение, о котором никто и помыслить не мог, в дни, когда все вокруг могло погибнуть — не исключено, что навсегда. Впрочем, некоторые и даже многие спаслись от бича Божьего. Ночь преступления, дальний рынок, куда Муж отвез труп Жены, чтобы зарыть или просто бросить в оставшемся после войны окопе. А вот и он сам, растерзанный толпой, которая гналась за ним, — где же его схватили? Поди узнай. И вот сегодня толпа возвращается с места, где над Мужем свершили праведный суд, возвращается, чтобы присутствовать на похоронах, проводить в последний путь Жену. Вспомнить ночь убийства.

Жена споласкивает посуду в углу кухоньки, где уже совсем темно, и ждет. Ясно видно дальнюю часть неба: там зреет что-то ужасное, все залито светом, льющимся непонятно откуда, — ярким, насыщенным, как будто за экраном спрятали лампу. Вдали, где кончаются все дороги, Муж катит на велосипеде домой, с усилием крутит педали на подъеме, лицо закрыто старой соломенной шляпой. Все дела на сегодня переделаны, бумажник распух от банковских билетов, он чувствует себя как никогда могучим, богатым. Жена слышит, как он с трудом карабкается в гору, слышит скрип велосипеда, тяжелое дыхание, воображает, как капает пот. Ей бы спрятаться, затворить на засовы все окна и двери, забить дыры и щели смолой да известкой, чтобы Муж не проник в дом, но она не в силах пошелохнуться, потому что знает: она забудет заткнуть дырку слива и Муж проникнет через нее — малюсенький или огромный, в зависимости от настроения, от того, насколько он зол. Весь изгиб мрачного холма покрыла длинная, еще более мрачная тень: два колеса, тело мужчины, огромная соломенная шляпа.

Порой луна, странствуя по небу, устает, теряется, сбивается с пути. Замирает, заглядывая в долину или в непарадные окна. Так и в тот вечер, позднее, луна тайком заглянула в спальню супругов и обнаружила рядом с кроватью длинный и острый, как змеиный зуб, нож — он пил кровь из разлившейся на полу лужи; чуть поодаль валялись старые башмаки и старенькое платье Жены. В доме у них в каждой нише, у каждой наглухо закрытой двери стояли часы с маятником. Пора было им заиграть. И вот нерешительно, словно дождавшись, когда пересыплется песок времени, сначала одни, потом другие, за ними третьи — часы-ребенок, часы-дядя, часы-дед и часы-прапрадед — начинают бить, перекликаясь по всему дому. Муж уже стоит в дверях, на спине — раздутый мешок.

Дождь размывает все твердое, плотное. Вода поднимается, птицы улетают на синих крыльях далеко-далеко, к сохранившемуся в небе просвету. Азия и Европа, спрятанные в хрустальных ларцах, постепенно исчезают из виду. На островах остаются лишь ларьки да киоски, обклеенные всевозможными газетами, от заголовков волосы встают дыбом. В темноте холмы похожи на уходящие в бесконечность груды грязи, с вершин полосками стекают бурные потоки воды. Дорога видна лишь местами, между глубоких луж, которые в полумраке кажутся разноцветными. Вдали, за горами и плоскогорьями, стены дождя скрывают от глаз другие стены дождя, потоки воды — другие потоки воды, грохот грома — шум других, не слышных уху трагедий.

А вот и Муж в широкополой соломенной шляпе, теперь он едет в двуколке с поднятой крышей, лошадь то и дело вязнет в грязи. Муж выглядит довольным, но при каждом толчке недовольно фыркает, ногами надавливает на мешок, который везет на рынок, — видать, с урожаем. Хозяину приятно удостовериться, что мешок плотно набит. Блестит от воды черная крыша двуколки, она одиноко катит по полной движения равнине — вот вскарабкалась на холм, на другой, на третий, теперь стала совсем крохотной. Колеса прокладывают две колеи, похожие на железнодорожные рельсы, четкие следы ведут прямо на юг, оставляя в стороне то ли затопленные, то ли ушедшие в землю дома с закрытыми ставнями.

Довольный Муж под порывами ветра катит на дальний рынок — туда, где шли бои, где до сих пор остались окопы и траншеи. Туда съезжаются все купцы на больших лодках с острыми, как у мышей, носами; на рыночной площади льет так, будто с неба извергается океан, омывая и растворяя стекла в окнах «Гран-кафе». Торговцы прибывают из грязевых пустынь и не платят пошлину: те, кто ее взимал, те, кто еще вчера красовался в форменном мундире, сидят себе в дождливую погоду дома и начищают до блеска бесполезные сапоги. Что, он уже приехал? Лежащий на полу мешок тряхнуло — внезапно угадываются очертания головы, потом ноги, согнутого острого локтя.

О, если бы я мог описать похороны, торжественное прощание с Женой! Но я был совсем ребенком и остался дома, мама крепко держала меня за руку. Она радовалась, что на сей раз бич Божий нас миновал, и вспоминала — я это чувствовал, — как бывало жутко ночами. Сегодня солнце вновь светит в небе, которое из-за сырости выглядит сморщенным, но все же оно голубое и ласковое, каким давно не бывало. Холодные, лиловые, прозрачные звезды упрямо остаются на небосводе рядом с солнцем, они разной формы, похожи то на фрукты, то на листья деревьев, то на острые лезвия. Крыши домов в селениях, где вода ничего не сломала и не унесла, как будто стали острее и походят на крыши строений, какие возводят на севере.