На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

— M-да, надо обладать изрядным нахальством, чтобы заявить: человек произошел от обезьяны и от прочих зверей. Как будто он лучше них… По-моему, по сравнению с ними он выродился… Взгляните на моих малышей, а потом взгляните на слуг… Не правда ли, Доди? — мурлыкала Мамочка, поглаживая гладкие светлые волосы молодого заместителя, Доди Бубатофф, сидевшего рядом и приторно улыбавшегося, когда хозяйка о чем-то разглагольствовала или любезничала с ним.

— Я тоже так считаю, Мамочка Луче… Не люди, а животные — вот кто подталкивает меня к размышлениям… — С этими словами он поднял Чанки, чмокнул его и протянул директрисе для поцелуя.

Преподаватели тоже жаждали поцеловать Чанки, однако не всем была дарована подобная привилегия: на волшебной горе, где располагалось их учебное заведение — здание со множеством окон, белизна которого перекликалась с невероятной белизной расстилающихся под голубыми небесами снегов, — царствовали три пекинеса, ради них работал здешний мудреный механизм — плод незаурядного ума, возникший по высшей воле Мамочки Луче, которая всем управляла и все наполняла жизнью, мечтая быть достойной своих малышей. Усилиями природы появилась волшебная гора, символизирующая совершенство их заведения, идеального храма для Мамочки Луче и ее троицы.

Ох уж эта директриса, расхаживавшая в черных брючках и зеленой курточке: несмотря на преклонный возраст, держалась она прямо и властно, голову венчала шапка седых волос; лицо было испещрено морщинами; темные властные глаза ласково улыбались, когда она каталась на коньках, кружась на льду под звуки граммофона, держа на руках Чанки и поглядывая на то, как за ней трусят верные Фучен и Мисти. А вокруг высились горы, сиявшие под ласковым и далеким солнцем, сама зима охотно делала вид, будто ее приручили, будто она покорилась, ведь люди платили за это.

Увы, приходят дни, когда все утонченное и изысканное погибает, и даже самой мудрой Мамочке Луче ничего с этим не поделать. В горах бывает туман, дети теряют в весе, баронесса Каринтская ни с того ни с сего увозит отпрыска. А следом за ней посол Венесуэлы в Дании. Непоправимое обычно случается в оттепель, когда грязь добирается до окрестностей заведения, словно желая его замарать. Фучен и Мисти спокойно бродят себе по залам и коридорам, однако… Что такое? Вы заметили, что Чанки больше нет, нет нигде?

В полдень, когда настал час сесть за стол, наконец-то обнаружили пропажу малыша. Его разыскивали по всему зданию — старательно, настойчиво, но все было тщетно. Директриса до того расстроилась, что у нее не было сил отчитывать преподавателей и прислугу, она даже на скорбное поскуливание двух оставшихся питомцев не обращала внимания. Лишь твердила как заведенная: «Я это предчувствовала. С тех пор как пришлось отправить его на перевоспитание. Хотя, вернувшись, он стал спокойнее. Он был совсем не такой, как другие, совсем не такой, мой Чанки… А я пыталась его исправить… Исправить что? Его ум, его предприимчивость. Вот он меня и наказал. Помните, Доди, как вчера вечером меня вдруг пробрал озноб?»

Тем временем зарядил дождь — частый, мрачный, тоскливый. Окружающие горы исчезли из виду, все выглядело неподвижным, потерянным, без живой крови, которой для всех служило присутствие Чанки. Тем не менее поиски продолжались, каждый — и преподаватели, и ученики — мечтал обнаружить Чанки, догадаться, куда он запропастился, зная, сколь велика будет благодарность Мамочки Луче. Искали на соседних виллах, в гостиницах, в близлежащей деревне — ничего. Неужели не осталось следов чудесных маленьких лапок и налитых Чанки ярких лужиц среди грязи слепого, огромного, застывшего мира? Неужели ядовитый дождь так и будет капать там, где пробежал Чанки, нескончаемый шум будет заглушать его голосок?

В первое утро, когда потоп, казалось, на время затих, директриса вывела из гаража джип и, взяв плащ, мешки и веревки, вместе с Доди отправилась к высоким горам, которые едва показались из тьмы. Ей было наплевать на сулящие опасность свинцовые небеса, на разлитый вокруг болезненный свет, неумолимо свидетельствовавший: Чанки уже не найти. Джип с двумя пассажирами в хаки карабкался по тропам, переваливал через горные кряжи, мчался вдоль опасных обрывов. За загадочными маневрами наблюдали с верхних этажей: только в подзорную трубу было видно, как джип, обезумев, мечется рядом с острыми скалами, останавливается у скотных дворов, вновь пускается в путь, медлит, возвращается обратно, то исчезает, то появляется — неугомонный червь, прогрызающий ходы в мрачных, далеких горах. Позднее, когда джип закрыла тень, все вернулись в классы, дети сразу же приступили к сочинению на заданную тему: «Исчезновение Чанки». Писали на четырех языках конфедерации, а еще на английском и на латыни. Все были воодушевлены, лезли из кожи вон, в надежде на награду, хотя и не признавались в этом сами себе.

Поздней ночью, когда облака уплыли, уступив место синеве и ярко сияющим звездам, никто не спал, все собрались в актовом зале. Раздался гул мотора, во двор въехал джип. Кто же из него вышел? Это Мамочка Луче, да, и Доди, в своих скафандрах. Но отчего их лица искажены горем, отчего они подавлены? Откуда они прибыли? Свидетелями чего стали? Войдя, Мамочка падает на свой трон, Доди замирает рядом и, с трудом сдерживаясь, говорит:

— Ребята, коллеги! Собаку, по описанию похожую на Чанки, еще вчера видели там… там… — Он показывает где, усталая рука подрагивает. — Видели там… она бежала к снегу…

Он садится с убитым видом. Мамочка, сойдя с трона, обнимает его за шею. Сейчас она называет его не по имени, а по фамилии — горе слишком велико, чтобы иные привязанности могли его заслонить, подарить утешение: «Бубатофф, Бубатофф!»

Все молчат, лишь старейший преподаватель нерешительно приближается к директрисе с пачкой сочинений в руке. Он осмелился показать их в такую минуту, поскольку они доказывают, как все любили Чанки. Прочтет он только одно — сочинение Венда, лучше всех выразившего общее чувство, мальчик переживает сильнее других. Итак: «…Да, у Чанки был недостаток, но „недостаток“ делал его лучше не только других собак, но и многих людей: он был амбициозен. В наше время боги уже не похищают жителей земли, нам это достоверно известно, однако Чанки своим исчезновением, которое, судя по всему, было хорошо подготовлено, наверняка хотел зародить у нас подобное подозрение. Чанки решил исчезнуть: он хотел, чтобы в нашей памяти запечатлелся его образ — такой, каким он мечтал стать, пусть даже иеной смерти. Увидим ли мы его вновь? Или уже не увидим? Не столь важно: память о нем не угаснет, ибо наш долг сделать ее