На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

поклевывала ломтик поленты, ее отец сразу пригласил меня зайти и отужинать с ними — я согласился. Я ел поленту и сыр — мало, совсем мало сыра, и пил простое красное вино — будто бы не из винограда, а из роз. В конце пустыню моей тарелки и моего сердца гибкими и певучими бликами украсило яблоко. Девушка была ко мне расположена, я не сомневался, что душа у нее — как белые, без пятнышек и прожилок, камушки, устилающие дно ручья.

Все это случилось со мной, когда я был юн, — впрочем, о кузене уже тогда остались одни воспоминания, потому что он вскоре уехал обратно; что же до бабушки, которая любила меня больше всех, потому что я был сирота, помню — наверняка я один и помню, — как она выкладывала поленту на доску, как склонялась седая голова. Есть и невеселое воспоминание: бабушка осторожно заворачивает горячие ломти поленты в тряпочку и кладет мне на грудь, когда меня мучает кашель. Бывало, вечером мы оставались с бабушкой в кухне вдвоем. Стояла зима, в круглое окошко над камином лился белоснежный свет. Бабушка ставила передо мной тарелочку с оливковым маслом, уксусом, перцем и солью, на дне был нарисован цветок, наверное фиалка, которая поблескивала, хотя тарелка была старая. Бабушка отреза́ла ломтик поленты, поджаривала и говорила: «Кушай, кушай, малыш, вот увидишь, какая она вкусная, если есть вместе с цветочком». Я макал поленту в незамысловатый соус, в почти темной кухне. Вдали в последний раз вспыхивало сахарное сияние гор. Да, конечно, было вкусно, но я старался уловить вкус цветка, о котором говорила бабушка, полента преданно жалась к нему, наполняясь совсем не земным ароматом. Доев, я долго любовался рисунком под гладкой эмалью — при воспоминании об этом сердце до сих пор сжимается, а еще оно сжимается при воспоминании о звуке шагов: бабушка уходит к дверям кухни, в зимние сумерки, больше она не вернется.

Родня — западня (1951)

Неожиданно я проснулся: Карла стояла в изножье кровати и смеялась — никогда не видел ее такой веселой; в распахнутом окне вдали, за городскими крышами, серело небо — не летнее, а осеннее. Было жарко и душно, Карла все глядела на меня и хихикала, я же растерянно соображал, чем бы ее сразить.

— Когда хозяйка сказала, что ты нездоров, мне сразу захотелось на тебя взглянуть. Надо же! Ведь ты знал, что сегодня мы едем в горы, а тебе целый час катить на велике…

Она повернулась к зеркалу и, рассеянно оглядывая себя, стала поправлять волосы. Я ощущал горячую тяжесть собственного тела, одеяла, всего вокруг; почему-то я покраснел и почувствовал себя совсем скованно, не мог отделаться от неловкости, забыть прозвучавший в ее словах упрек. Верно, мы собирались на прогулку, которая отнюдь не вдохновляла меня! Вспомнив об этом, я снова почувствовал, что у меня на самом деле подскочила температура. Впрочем, в присутствии Карлы раздражение и досада не могли не улетучиться: позабыв обо всем, я любовался настоящей Карлой и ее отражением, ее подвижной фигурой в сереньком платьице, короткими каштановыми волосами, нежной белой шеей.

Я вспомнил, как огорчился, узнав, что мама Карлы из семьи Дорнусов — Дорнусов из Фельсы. Сегодня мы планировали добраться до их логова, до жмущихся к подножью горы домишек, познакомиться с ее родней.

Дорнусы мне не нравились: длинные худые физиономии, кривые зубы, сами долговязые, но больше всего не нравился чванливый надутый вид, с каким они разгуливали даже в городе, приезжая туда в коляске. Если в ходе какой-нибудь церемонии давали промашку, непременно находилась старушка Дорнус в аккуратном черном платье, шляпке с вуалью и пышными перьями, которая громко на это указывала, периодически какая-нибудь старая дева из семейства Дорнусов добиралась до города пешком, таща два баула с товарами на продажу, чтобы заработать на собственные нужды, в обход семейного бюджета. Кто-нибудь из их мужчин вечно поднимал оглушительный шум, гоняя на здоровенном черном мотоцикле; во всякой правой партии, из тех, куда вступали самые несгибаемые правые, непременно состоял какой-нибудь Дорнус — вел пропаганду или, напялив кожанку и галифе, расхаживал в боевом отряде: партийный начальник толкал речь, а он вместе с украшавшими задник статистами изображал на физиономии яростную решимость.

На самом деле речь шла о нескольких семьях, связанных между собой родственными узами; я толком не знал, чем они занимаются, торговлей или мелкими семейными предприятиями. В любом случае в Фельсе к ним относились как к знати, о чем свидетельствовали каменные гербы над дверями домов. Я никогда не имел дела ни с кем из Дорнусов, и у меня не получалось отделить их от неприглядной затхлой Фельсы; вспоминая тамошние дряхлые домишки, запах навоза, вареной картошки, подгнившего дерева, я не мог взять в толк, как можно жить среди мусора, не чувствуя себя мусором.

В Фельсе по склону у муниципалитета одиноко бродит коза, роняя черные шарики; глубокую полуденную тишину нарушают с трудом выводимые гаммы и слащавые мелодии фортепиано; склоны возвышающейся рядом горы млеют на солнце, из дырявой двери непременно выскочит курица… Я промчусь мимо всего этого на велосипеде, а потом выпью в остерии пустого кислого винишки. Фельса? Дорнусы? Что общего могло быть с ними у Карлы?

— Знаешь, мне действительно плохо. Ты решила, что я притворяюсь, чтобы не ехать в Фельсу? — Я потрогал свой лоб. — A у меня лихорадка. — Я понимал, что выгляжу смешно, ною, как малое дитя.

— Что же ты, милый мой! — Карла уже давно стояла и задумчиво глядела на меня, вопросительно приподняв подбородок. Теперь я видел ее нежное, удлиненное, бледное лицо против света, на фоне окна. Она стояла в тени, но от меня не укрылось, как вспыхнули доброй насмешкой глаза. Вряд ли она догадывалась, что крепче всего меня привязывал к ней этот взгляд умных черных глаз, — захоти я узнать, чем вызвана не сочетающаяся с нежными словами ирония, она бы сразу их отвела, в них бы мгновенно вспыхнул совсем другой свет.

Я же опять собрался обмануть ее и себя обещаниями.

Нет, Карла, нет, у тебя нет ни братьев, ни сестер, ты одна, словно редкая драгоценность; твой папа живет далеко отсюда, он в высшей степени достойный и порядочный человек; мама не похожа ни на тебя, ни на Дорнусов, и в голову не придет, что она с ними связана. Но вдруг оказалось, что она носит эту фамилию, а Дорнусов — легион, больше, чем бесов. Неужели мне суждено приобрести многочисленную родню, к тому же