На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

мраком, все размыто, глазу не за что зацепиться, я ощущаю «движение» земли, изменение размеров реальности, неуловимую взаимосвязь антиподов. Я смотрю на себя снаружи, с физического и одновременно с воображаемого расстояния, из ментального пространства, откуда все кажется ничтожно маленьким, — существующие в мире беды и мои собственные беды отнюдь не смешны, а вызывают ужас, подобно симфонии, все звуки в которой исказили, царапая по стеклам, заставив летучих мышей пропищать мелодию.

(Впрочем, вчера, на горных лугах, мои беды оборачивались чем-то иным. Вчера. Идти, бежать навстречу ночи; обливаясь слезами, довериться сумеркам, слушать дыхание травы и сена. Каждая звездочка разговаривает со мной по-особенному ласково, каждая по-своему утешает, пока темные массы лесов бормочут, засыпая в пространстве…) Нет, на этом погасшем, напоминающем школьную доску фоне осталось место только для древних ликов и образов, сохраняющих инфернальное свечение. Всех образов, связанных с моими страданиями, начиная со дня, когда я впервые испытал смутный трепет, когда впервые накрыло волной слепого недоверия, делавшего невыносимым весь мир и меня самого, когда я столкнулся с силой, которая, действуя изнутри, выталкивала меня из меня. Вот равнодушное гладкое лицо, искаженное зычными командами, — вражеский офицер швыряет мне в лицо одежду раба; вот чуть поодаль шагают по склону холма люди с носилками, на носилках — девушка, которую ранили в ногу при самолетном обстреле; повязка не справляется, девушка теряет кровь, капля за каплей, — она сердится, плачет, как капризный ребенок. Этим все кончается — страшным мотивом, который никак не идет из головы, крутится и крутится в ней; остальное, такое далекое, такое недолговечное, превращается в прах вместе с тем, в чем я сомневался, с тем, в чем был уверен.

Спасти слабый ум, его размягчившийся воск. Не пошевелиться: дух притворяется перед самим собой новым, абсурдным, а на самом деле застыл. (Нельзя больше гулять в сумерках по горным травам, нельзя любоваться нежно и буйно цветущими во мраке красными и голубыми цветами, нельзя глядеть на белизну набранного в ведра молока под темным небом.) Сейчас, пока мы сидим в автобусе — колеса нетерпеливо скрипят по асфальту, свет фар встречных машин ненадолго слабеет, прежде чем пересечься с нами, — сейчас и мы превращаемся в случайно оставленный свет — холодный и незыблемый, как заголовки вечерних газет.

Мимо тянутся городки с афишами кино и футбольных матчей, с витринами и неоновыми вывесками. Проплывают милые «родные селенья», родные гнезда — приют тихих радостей и тихого одиночества, содом убожества и непомерного самомнения, гоморра скотства и равнодушия. Вот торговец только что забрал деньги, изо рта у него воняет кислым вином; вот бакалейщик, трудящийся в своей лавке дряхлый шелкопряд, неуклюже порхает за прилавком, притворяясь бабочкой. Элена, стройная и высокая, белая, как луна, что сейчас сияет в неведомой части света, наверняка одета не так, как когда я видел ее в последний раз, слои ткани не скрывают сахарное тело, но из ротика (помню почти треугольное лицо в вестибюле вокзала, черные-пречерные глаза и волосы) по-прежнему вылетает сахарный голосок, от которого ноют зубы, от которого они болят, как от яда.

Джанна наверняка закрылась у себя (как раз проезжаю мимо ее переулка): она не читает, ничем не занята, часами валяется на постели, иногда жует бутерброды со сливочным маслом и вареньем. Или сидит у зеркала безо всякого выражения на прелестном лице: она полагает, что, даже когда никто тебя не видит, расслабляться нельзя. Это отнюдь не тщеславие. Она восхищается собой молча, рассматривая гладкую кожу, глубокие глаза, изящные дуги бровей, — обо всем этом она расскажет в письме, которое вечером напишет Гвидо. Гвидо ответит, и они вместе начнут восторгаться совершенством Джанны, ее личика. Дурацкий ритуал, над которым потешаются, обсуждал его с посторонними; но отчего бы мне не представить закрывшуюся в своей комма те Джанну?

Не могу не вглядываться в тени окраин — вдруг среди них прячутся глаза честнейшей Ливии, глаза, зеленый цвет которых перекликался с желтизной и желчностью лица и, как мне казалось, внутренних органов. Вот ее дом, гостиная, мать наблюдает за тем, как дочь, шаг за шагом, совершает свои завоевания. В углу, в креслах — Ливия и ее главный поклонник, они ведут беседу, третий и четвертый персонажи (тощие, приземистые, костлявые, умные очкарики) слушают не дыша. Главный поклонник рассуждает о «поставках» и о «марже» — так и вижу, как у него на голове вырастает огромный красный гребешок. Ливия улыбается, а мать, которая по-прежнему не спускает с них глаз, уже рисует в воображении спальню новобрачных, мебель, которая будет стоить сто миллиардов, на тумбочке приемник — не простой, а за сто миллионов.

В этих краях всегда так, я проезжаю здесь каждый вечер, проношусь в автобусе сквозь весенний или осенний дождь, зимой, в разреженном, будто стеклянном воздухе, или летом, задыхающимся от зелени и вечерней духоты. Только девушка, торгующая за прилавком фруктами, там, перед развилкой, помнит меня: обслуживая покупателя, она приветливо кивает, слегка улыбается, но я не всегда отвечаю.

Ясно, что я вовсе не добрый, на самом деле у меня толстая кожа, попытаешься пробить ее — изойду желчью; чувствую, как исподволь начинаю ненавидеть эти образы, ненависть вытесняет тревогу и отчаянье, охватывающие меня каждый вечер. Мне больше нет дела до спускающихся сумерек, теперь я виртуозно зубоскалю к восхищению коллег, мне отнюдь не чуждо здоровое желание бунтовать: я — вроде как начальник, синьор Гарна. У меня тоже есть права, позвольте мне становиться все злее, мало-помалу забыть о благородном кипении ума, не проявлять понимание, расстаться с благодушием. У меня есть право отбросить все это — все старье, все, что невозможно переварить, внутри чего спрятан кривой гвоздь. Только такой ценой, которую приходится платить, я добьюсь позволения схватиться за лучи света, которые непременно появятся — завтра или даже сегодня вечером, совсем скоро, как только автобус проедет тот поворот, как только тень того дома снова сольется с мраком. Я тоже стану добрым, понимающим, печальным? Нет, я не смогу себя описать, не смогу познать, но хрупкое равновесие сделает меня другим.

Мы следуем на юг. Несколько минут — и автобус въедет в долину, к тому времени я уже привыкну к ночи; и так каждый вечер. Я знаю это много лет, я много лет езжу этой дорогой, вижу и слышу одно и то же — символы, остановки жалкого крестного пути. Вскоре, когда автобус тихо начнет спускаться вниз по буграм, я почувствую, как возвращается вера в лучшее; за почти неслышным жужжанием мотора расслышу хрустальный шепот реки,