На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

разносящийся над каменистой пустошью, увижу нервные линии, тянущиеся вдаль за пределы пейзажа или над ним. Все лампочки в автобусе выключат, и я, успокоенный присутствием спутников, не буду чувствовать ненависть и тревогу — только усталость, желание оказаться в своей каморке с матрасом из конского волоса, белеными стенами, чистым воздухом. Скоро я ступлю на землю, и до завтрашнего вечера все, что терзает меня, уже не вернется.

Послеобеденное пробуждение (1953)

Он понял, что возвращается из глубин сна, почувствовал, как под толстыми шерстяными одеялами тело наполнилось нездоровым жаром. Уснул он, как обычно, почти сразу после обеда, поев прямо в комнате; стояла поздняя зима, день был прозрачный, словно стекло, компанию ему составил суховатый свет горного хребта, заслонявшего горизонт на востоке. Он постарался что-нибудь проглотить — ему объяснили, что нужно есть, нужно чем-то питаться. Сесть перед тарелкой, где лежат мясо и хлеб, поднести еду ко рту, почувствовать, как она с трудом протискивается в горло — будто глотаешь мел. Неужели ему, старику, придется разыгрывать эту пантомиму ради того, чтобы продлить жизнь — какую жизнь? С тех пор как он остался один, это повторялось каждый день: поесть, улечься, полностью не раздевшись, в постель, натянуть одеяло, поспать. Лежать и смотреть на небо над низким горным хребтом, больше похожим не на высокую стену, а на нож, затем уснуть.

А после проснуться в сумерках, лежа ничком, выпав из времени, оказавшись во власти вечера. Уже пора?

Шел февраль, когда над землей тянутся дни, которые как будто наощупь бредут по лимбу, не решаясь скрыться в тумане, все-таки выбирая ветер и солнце. В такие дни сумерки, полные предчувствий и смутных сожалений, длятся бесконечно долго.

Лоб пылал, противоестественный жар перетекал в нездоровое томление с примесью легкой тошноты. Он чувствовал, что не в состоянии пошевелиться, что даже не взглянет на лежащие на тумбочке часы. Он смотрел на серо-зеленый отрог, отбрасывающий на траву и скалу холодную тень, которая сплавляла их в единое целое: там, на горе — ни деревца, ни строения. Но эта зеленоватая чистая линия, решительно врывавшаяся в оконную раму и вырывавшаяся из нее (вскоре над горами зажгутся звезды), в его глазах выражала вечность в чистом виде, негромкую, но непоколебимую уверенность; гора рождалась из самой себя, вписывала себя в пейзаж и небо, погружалась в собственную тень, возносилась в неподвижном бегстве, недоступная человеческому пониманию. Там, наверху, испокон веков существовали лишь скудная растительность да скалы, никто туда не ходил, там было пустынно, но в то же время горы стояли настолько близко от городка, что горное одиночество стекало в него, наполняло улицы и дома. Дома росли редко, новенькие, окруженные пустотой, — казалось, их камни хранят запах уединенной грусти, в которой они покоились тысячелетиями.

Каждое утро, распахнув ставни, он ненадолго замирал, ища глазами предвестников солнца за мрачной плотной массой горы, которая загораживала восход, и сразу уходил, не дожидаясь, пока над хребтом засияет солнце. Он знал, что легче перенесет дневные часы, в которые эта часть пейзажа — нарисованная теперь мягкими красками, вытянувшаяся в хрустальной и хрупкой тени — приближалась к его собственной правде, не усугубляла тоски. Потому что каждое утро при мысли, что предстоит пересечь пространство нового дня, на него, словно порыв жуткого черного ветра, накатывало отчаянье; вылезти из постели, умыться, одеться — все это он проделывал как будто для других, через силу; приходил в ужас, зная, что в ближайшие наполненные солнцем часы свет неумолимо восстановит и обнажит мелкие детали реальности. Он давно разучился плакать, голова устала от единственной мысли — мысли о смерти: мысль эта отвлекала от всего — от того, чтобы встать, одеться, отправиться на работу. Умыться на рассвете в белом-пребелом доме, рядом с горой, которая просыпается, дышит; задышать самому, услышать биение сердца, почувствовать, как миллиарды клеток твоего тела трудятся, чтобы это тело и заключенная в нем душа продолжали существовать, чтобы они опять подстроились под неистощимые ритмы жизни (сердце, что слышно во всех артериях, и дыхание — вот то, что разлито повсюду, от чего не уйти; вы снова здесь, рассвет и дом — белые, ядовитые, как известь); душа, эта девочка, хочет и дальше жить, хочет по-прежнему восторгаться, трепетать от любви к холодному рассвету, к обжигающему утреннему солнцу, скользящему среди теней в час, когда из оцепеневших под слоем инея огородов брызжут ручейки.

Затем тоска блекла, машина обыденной жизни, поскрипывая, возобновляла работу, текли часы (бумаги, разговоры, дела, бумаги), земля вращалась вокруг своей оси, зима пребывала в агонии, а он, как и сейчас, днем уходил к себе и ложился в постель. Возвращался сон, за ним — жаркое марево пробуждения. В эти минуты беда казалась медленно текущей бескрайней рекой, которая уносит его, а он не тонет; он больше не ощущал боль как нечто, что принадлежит только ему, боль была частью общей судьбы, как и все вокруг, утекала в раскрывающиеся перед ним сумерки. Он вспоминал огонь уже далеких дней — ту смерть, то исчезновение, после которого вкус и смысл каждого прожитого мгновения изменились; да, судьбу не переписать, ему уже не удастся (как ни пытайся) превратить боль в воспоминание; в те дни в нем что-то сломалось, и он все бередил рану, не пытался смягчить оглашенный приговор. С ней, умершей, которая окончательно возвела стену между ним и действительностью, уже не поговоришь; она — та, которой больше не существует, нынче знать не знает о нем (ему казалось, что все остальные совсем далеко или не замечают его; внутри же него самого — бездонный колодец, где покоится она, ее разложившийся мозг), но на закате взаимное неведение, пришедшее навеки забвение проникало повсюду. Прекрасная дева тщетно звала, как тщетно сияла прикрытая сосудом свеча[15]; беззвучные команды, похожие на разговоры глухонемых, застывали в устах сильных мира сего; дефекты зрения, о которых никто не догадывался, делали расчеты ошибочными; Стикс девять раз[16] подряд возникал между каждым «я» и «ты», даже при встрече любящих душ.

Тем временем снаружи свет, растратив силу вторжения, обретал загадочную, мечтательную стыдливость, напоминал звучание негромкого голоса, владелец которого разговаривает с самим собой, ни к кому не обращаясь; единственной реальностью оставалась застывшая священная печаль горы там, в окне: подобно зеркалу, исправляющему самую неудачную перспективу, гора отсылала к другому, щадящему образу всяческих мучений. Застыв, глядя в окно, на небо, он словно ненадолго переносился внутрь мифа, ему казалось, что боль от природы наделена силой изливаться,