На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

говорили о нем презрительно, расхваливая чужеземные достижения, чужие, непохожие на здешние, пейзажи. Некоторые и правда верили в то, о чем рассказывали, и переселялись в новые края, забыв родину и язык. По поводу здешней земли никто не обманывался, знали, что от нее не стоит многого ждать, и те, у кого за душой было хоть что-то, понимали: мало кому повезет накопить столько денег, чтобы вернуться домой навсегда, поселиться на родине, заслужив, как они надеялись, безграничное уважение.

И все же большинство хранили верность родному краю; изгнанные из него по весне, зимой они появлялись снова, чтобы спать с текущей в изножье широкой каменистой рекой и нежными холмами у изголовья, чтобы играть в петанк во дворе остерии, чтобы за спиной маячили синие, дарящие покой горы. Мысль о возвращении давала им силы работать и не сдаваться; благодаря им женщины и дети оставались дома: невозмутимые мамочки каждое утро наведывались к пекарю, а порой и к мяснику, детки ходили в школу не голодранцами. Для женщин и детей эмигрантов наступала настоящая весна, которой отцам не доводилось увидеть.

В то воскресенье их негромкая слава упрочилась благодаря параду карнавальных повозок, которые украсили жители окрестных селений. Виновники торжества представили собственное творение. После масок с причудливыми физиономиями, после экзотических или устроенных на старинный лад украшений последней по улицам проехала их повозка. На ней с невероятной правдивостью предстала знакомая всем картина: эмигранты продемонстрировали другим и самим себе почти неосознанную, неослабевающую любовь к родному краю, который крепко привязал их к себе — утрами детства и смерти, тревогами из-за непогоды, тишиной, которую скрывала завеса дождя. Они изобразили белое русло реки, корону холмов, дамские, чистые, каменистые горы. Создав копию своей родины, они мстили ей, ревниво доказывали, что одни по-настоящему знают ее, они ее подлинные хозяева. Рядом с этой картиной настоящий пейзаж блекнув, униженно извинялся — за то, что существует, за то. что его так любят.

Там, на повозке, лежал зеленый, узнаваемый на ощупь мох, из которого торчали окрестные церквушки; в одном углу возвышалось строение, выделявшееся своими размерами, хотя и оно было малюсенькое, словно деталь вертепа, — нищий бедняцкий дом, такие дома эмигранты строят в фантазиях, каждый мечтает о таком домике, с таким садом. Посреди сада стояло дерево, сиявшее розовыми цветами, — персик, высившийся над окружающей равниной, царь грядущей весны.

То карнавальное утро еще принадлежало зиме, на противоположных склонах холмов подморозило, пейзаж еще не был достоин такого солнца, цветы могли быть только бумажными. А повозка с персиковым деревом знай себе катила по улицам, замыкая шествие, являя невероятное сокровище. Завтра эмигранты попросят у этого божества красоты и света, у этого символа всего, по чему они будут скучать, утолить свои печали; райские розовые цветы будут светить во тьме тем, кто вдали от родины. А послезавтра здесь и там, на этой скромной равнине, на холмах, до самых гор, под теплым и прозрачным, словно в оранжерее, небом, разольется хмель цветения, повсюду будут выситься нежные деревья — персики, яблони, миндаль, чей цвет так гармонирует с нежной молодой зеленью. Лучше эмигрантам уехать заранее и не увидеть то, с чем они расстаются. Застань они свой край полным жизни, трепещущим, им вряд ли хватит духу тронуться в путь, губительная любовь возьмет верх, захочется остаться и увидеть, как хрупкие подростковые лепестки уступят место ослепительной зрелости завязей, мягкости и великолепию винограда, яблок и персиков.

Они провожали повозку глазами. Думали об ожидавшей их весне на чужбине, о цветах, которые будут говорить на смешном. невнятном, путаном языке и которые будут для них совсем не такими красивыми, как бумажные цветы на их персике.

Идея осени (1949)

После равноденствия, когда солнце поднималось над уже состарившимися лесами, в наших сердцах расцветала осень, словно болезненное воспоминание, словно недуг, — ты думал, что одолел его, а он тут как тут. Небесно-голубые колокольчики тянулись к окнам, привычная еда становилась в сумраке столовой нежнее и слаще, комнаты, каждая со своим особенным запахом, служили зеркалами, в которых действительность по-разному превращалась в зримый образ. Мы и себя воспринимали как зримые образы, ну или почти, живя среди тихой и ласковой влажной зелени, что расстилалась по бескрайним лугам; в клубившемся над ними вечернем тумане таяло то, что составляло нашу суть, пульсирование физического существования ощущалось острее: нас пугали неподвижные, величественные, пылавшие огнем далекие леса и сады. А дальше — горы, словно смутные воспоминания, протягивали к последнему омуту дня беззвучные линии, оставляя нас наедине с усталостью и сомнениями.

Все от нас ускользало: жизнь, земля, становившаяся слишком красивой, чтобы за красотой не скрывалось нечто ужасное. Словно что-то ища, мы поднимались и спускались по склонам, о чем-то молили того, кто не мог нас услышать; порой, неожиданно оказавшись на гребне холма, раздвигая руками листья, через которые сочился оранжевый свет и которые скрывали то, что осталось после сбора винограда, мы догадывались: только что выкристаллизовавшаяся широкая молочная река внизу — Ахерон. В переливавшемся, как мыльный пузырь, мире мрачная река принимала новый, ласковый облик, однако в горделивых тенях, в нечетких образах полей и селений, видных за ее водами, глаз узнавал следы могущественного Ада. Впрочем, повсюду, в оживленном диалоге красок, который разворачивался вокруг, чувствовалось живое присутствие божества с бронзовыми внутренностями[22]; мир все глубже спускался в темный адский колодец и, казалось, отчаянно кричал о своей осужденной на гибель красоте.

Колокольчики испускали дух в распахнутых книгах, словно умоляя небо смилостивиться, вьюны храбро заглядывали в лицо ветру, фонтанчики проглатывали опущенные в воду ладони, делая их прозрачными. Граммофоны в еще открытых лоджиях играли великую рапсодию разбитых сердец и убегающих туч, зайцы запрыгивали за полог темноты, в полуденный час статуи в парках завершали бесплодные размышления.

Мы судорожно цеплялись за дни и часы, не бунтуя против судьбы, предопределенной самой землей. Исчезал последний источник огня: девушки, которые в иные времена глядели на нас с любовью, единственные, кто дарил уверенность и покой, постепенно становились нам чужими. Их улыбки окрашивались печалью, их чистые тела окутывал новый холодный свет, они погружались в жестокое молчание, суровое равнодушие. Тщетно было просить этих незнакомых созданий любить нас или хотя бы помнить о нас. Они прогуливались вдали на лугу, их ненадолго привлек бы разве что блуждающий ручеек, по-настоящему они уже ни на кого не глядели.

Эти некогда полные жалости глаза, эти полные жизни губки, нежные ручки и ножки отныне станут как мраморные: новые дщери Ада равнодушно отвергнут наше возбужденное поклонение и,