На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

как льется сияние нимба. На каменистой нити отрога, на его обкусанных ночью боках по-прежнему что-то светилось — как слабый протест, как боль, которая обманывается, полагая, что можно разговаривать с самой собой, избегая необходимости говорить с пустыней.

Длинная цепь (1942–1952)

Прошло немало времени, ночь наверняка перевалила за середину, но еще не пора. Я знаю: здесь, в саду, на речном берегу издавна гнездятся змеи. В окрестностях часто воняет дымом и паленой кожей[17]; хозяин носится туда-сюда по мощеному двору, хозяйка торопится в город, в муниципалитет — просить о помощи, но сад пока не спасен. Больше туда не ходят — ни сажать растения, ни собирать урожай, трава до того густая, высокая, что не видать ни дорожек, ни грядок, все заполонили сорняки. Груша да яблоня расцветают по весне, но их плоды никому не нужны: они опадают до срока, их даже не подбирают — червивые, зеленые, кислые.

Говорят, змеи вырыли в саду норы и ходы, отравили своим ядом корни и кору деревьев, наверняка даже почва стала другой, поскольку теперь туда не ходят не только люди, но и животные. Лишь кто-нибудь из мальчишек по неведенью осмеливается перелезть через ограду, и перед его глазами из густых зарослей появляются длинные тела, между кустов с величавым изяществом ползают черные ужи, ловко свернувшиеся толстые гадюки замерли, отдыхают. Скользко, тут и там островки белого песка, который принесли наводнения; деревянная калитка, ведущая к речке, внизу разъеденная и ржавая, со сломанными петлями и засовом, открывает путь воде, что в половодье поднимается в сад.

Хозяин с женой, для которых дождь страшнее всех бед, в такие дни не выходят из дома, как и большинство местных жителей. В это тоскливое время года лишь приходской священник бродит по темноте с ведерком и кропилом, за ним — служка с зонтом. Хозяйка нередко бывает прикована к постели, и тогда муж сидит на кухне один — перед очагом, не ведя счет дням, поглядывая на змеиный сад, который темнеет в окошке перед распухшей и наводящей страх стремительно мчащейся массой реки. Мостки через поток тонкие, словно ниточки, которые перекинули через океан. Хозяин остается наедине со своими заботами, а река все приносит от далеких сизых облаков гнилые деревяшки, плоды, всякую падаль и воды — обильные, вызывающие ужас воды. Их грохот слышен в саду, вдруг он выгонит змей и те проберутся в дом? Пока с балок и потолка сочится исторгаемая небесами влага — чума, от которой спасения нет, — змеи наверняка заползают в погреб и даже в кухню, прячутся среди припасов — хозяина не раз кусали, он выходил из оцепенения, но ничего не делал, только бранился.

У самого окошка огромная темно-зеленая тыква с желтоватыми и черными прожилками — чудом, цепляясь за длинную палку, растение тянется к подоконнику; тыква гармонирует с поросшим плесенью семейным гербом; слышен звон колокола, заглушаемый мрачным гулом сумерек. Затем на белых стенах, как по расписанию, появляются тараканы — целое созвездие мелочи вокруг здорового таракана, который, словно божок, восседает в самом центре, не боясь наступившего дня. Впрочем, в доме живет еж, истребляющий насекомых. Где же он, ежик, в каком углу спит, ощетинившись?

Когда возвращаются погожие деньки, там, внизу, все окрашивается голубым, а солнце напоследок дарит змеям самые опасные яды. В тишине, которую обрамляет приветливое журчанье реки, ветви опять сплетаются, кроны деревьев, ослепленные прозрачностью вод, обретают покой. Ночами, под звездным небом, змеи шипят, гроздьями свисают с веток, соединяются в цепь. В длинную-предлинную цепь — говорят, у нее нет конца, такой затащат в речку, а может в море — и все, ты пропал.

И для змей наступает их день — день триумфа; разглядываем их одну за другой: кенхры, хелидры, фарси, амфис6ены[18] — высокомерные, с колючими, словно иглы, языками, с острыми гребнями, покрытые чешуей. Не уговаривайте меня заснуть, я слышу, как они цепочкой выползают из лона ночи; хозяин с хозяйкой привыкли к ним и спокойно дремлют у очага — им-то что, змеиный яд их уже не берет. Завтра утром, в двадцать минут одиннадцатого, из сада появится короткая, покрытая ворсом змеиная королева — красная, толщиной с руку (лихорадочно пылающее солнце внезапно закроется тучами и резко метнется по холсту, по которому оно плывет), королева появится из сада, чтобы навести страх на все селенье, укусит пасущего стадо юношу — его мгновенно раздует, он будет носиться по склонам, взбираться на вершины холмов, пока изо рта не пойдет кровавая пена и он не рухнет как подкошенный; тем, кто попытается ему помочь, придется его нести — поверженного, затянутого в омут смерти. Змее этой триста лет, ее яд, вызревавший долгие годы, рождает кошмарные видения.

Единственный, кто чудесным образом не испугался змей, — мой дядя: однажды, будучи еще молодым, он таки спустился в сад. Понаблюдав, как гады пожирают случайно очутившихся там жаб, а после укладываются на солнышке их переваривать, дядя заметил змейку размером с зернышко, с мизинчик — малюсенькую, но безжалостную: с другими она вела себя как лев, ее все боялись. Она заглотила жабу целиком и превратилась в туго надутый черный шар, в распухшую пиявку[19].

Вернувшись на двор, дядя уже раскланивался с хозяевами, как вдруг обнаружил у себя за спиной точно такую же змейку, которая гналась за ним. Забыв о достоинстве, он бросился улепетывать от нее по двору. Хозяйка глядела на него и хохотала, а, как стала снимать передник, увидела, что змея вцепилась ей в юбку. Дядя, уже оправившийся от испуга, какого он в жизни не знал, мигом подскочил, правой рукой схватил с земли злодейку, которая уже собралась наброситься на него, и крепко сжал большим и указательным пальцами левой отливающую металлом головку.

Какое облегчение слышать, как медленно хрустят под каблуками малюсенькие челюсти. Только теперь я, наверное, смогу уснуть.

Секреты дождя (1947)

Дождя, который станет нам другом, который, возникнув за спиной, ласково подтолкнет в укрытие. На далекий город, в облике которого все нарочито элегантно, на город, стоящий между озером и увенчанным собором холмом, летний дождь обрушивается внезапно; сверху видно, как зеленое озеро сереет, блекнут паруса[20]. Стадо островерхих крыш карабкается вверх, его разрезают неглубокие пропасти улиц, окна и витрины на миг перестают блестеть, опускают веки, чтобы на них не обрушился яростный гнев небес.

Впрочем, кое-кто другой начинает жить напряженной жизнью в городе, где полно денег, чьи подвалы забиты золотом, а склады магазинов