На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

отважно уходившую в мрачный закат: это была дорога на Экзерсу, на обочине которой однажды нашли Аниту — она как будто спала. Возможно, мои глаза, измученные засухой, сузившиеся, увлажненные не слезами, а тем, что механически выделяла раздраженная слизистая, задерживались на площади — такой огромной, что сразу убеждаешься: земля круглая, — на вымощенной белоснежным камнем площади, похожей на сцену без кулис, она разрезала пополам городок под названием Ризена; меня влекло туда воспоминание о костре, который раз водили на Богоявление, — в его дрожащем, умирающем свете я увидел за целым рядом перетекавших друг в друга двориков, как Анита целуется с Карло.

Губы, окоченелые руки, налившиеся свинцовой тяжестью глаза убеждали направиться в спальню. Лечь рано, вскарабкаться по ступенькам, захлопнуть ставни, забраться под кучу одеял, словно в нору. Забыть о том, что то и дело натыкаешься на больно обжигающие подробности или, еще хуже, что пейзаж, дом. ты сам сделаны из гипса, — от этого так мерзко, что трудно дышать.

Я и не заметил, как полилась вода, ее ровный, уверенный голос неспешно разбудил меня среди ночи, когда мощно обрушивающаяся сверху сила наполнила все напряжением, дрожала повсюду — вне меня и в глубине моего тела. Приподняв голову над подушкой, я замер — мне постепенно легчало. Впрочем, я не слишком обрадовался, ведь, помимо физического облегчения, происходившее со мной воспринималось как возвращение в нормальное состояние. С этой точки зрения моя изоляция, сохраняя за собой преимущества, утрачивала исключительность; теперь я прочнее буду связан с остальными, больше не почувствую, как нагие частички сущего, минимальные влажные единицы, то бишь живые существа, жарятся на опасном солнце; меня больше не будет терзать навязчивая, бурлящая среди всепроникающей пыли мысль о том, что эти капли, коим несть числа, постепенно плавятся и исчезают, — каждая отделена от остальных волей судьбы и слепым отбором. Это чувство, которое было мне так понятно и из-за которого я часто ненавидел себя самого, тоже исчезнет из глубины души; между мной и остальными установятся открытые, почти осознанные отношения, мои органы мысли восстановят силы и равновесие, начнут функционировать без лихорадочного возбуждения. Вода — неисчерпаемая, недоступная взгляду — излечивала всякую боль в тех частях меня, в тех других жизнях, что прежде не давали покоя; дождь гулял по складкам равнины, играя, бегал туда-сюда, то так, то сяк отзывался глубоким эхом на мои ответы, поползновения, попытки. В горах бассейны гидроэлектростанций внезапно окрашивались красным, желтым, голубым, начинали сверкать, до отказа заполнившись новой энергией, лампочки у меня в доме засияли избытком свежего света, возникшего из ворса тумана над водой. Вот оно, неумолчное слово. повелевающее всем вольготно и безмятежно оставаться рядом с собственным трепещущим сердцем, вот бесконечное утешение для легших друг на друга слоев — от земли до самого неба, словно этажи Вавилонской башни, которую разрешил возвести сам Господь. Моя история, питающаяся новой, безграничной лимфой, больше не стыдится того, куда она свернула, моя тоска, нашедшая теперь опору в чем-то подлинном и великом, уже сменилась надеждой на будущее, предчувствием. Чернота, незаметно слабеющая и перетекающая в оттенки серого или сгущающаяся в отсутствие горизонта, живо напоминает о том, что сам я спрятался в полусферическом драгоценном камне электрического света. Никогда способность видеть и понимать не достигала такого напряжения, как здесь, внутри, в этом здоровом и чистом свете, который горит и не сгорает: свет — кристальная вершина темного элемента, его все освещающая и объясняющая суть, его наивысшее порождение, которое появилось благодаря человеческому уму и питаемым светом механизмам. Теперь можно без лишних предосторожностей снова взяться за книгу — полистать и даже почитать, не нужно других ламп, кроме той, что заботливо висит у меня над головой, послушная моей руке, лучше других умеющая открыть сокрытое; не нужен никакой проницательный и педантичный комментатор, кроме дождя. Дракон, до которого я случайно дотронулся ногой и перед которым всегда испытывал страх, там, под столом, теперь превратился в нечто застывшее, в безобидную привычку; если сон снова вернется, в мгновения перед тем, как сознание пропадет, я поблагодарю Господа, и тогда полная тьма будет означать для меня мир и покой.

Жизнь дневника (1946)

Бесполезный труд — пытаться и дальше записывать свою жизнь, хотя я уже достиг преклонного возраста и совсем один на свете. Я состарился на тысячи и тысячи дней и, когда случайно дотрагиваюсь до этих подробных и точных отчетов, всякий раз теряюсь — не потому, что они молча повествуют о времени, которое мне уже не пережить, а потому, что чувствую: невозможно взять в руки то, что сам написал, и перечесть целиком, заново повторив от начала до конца, если уж так захотелось, собственное существование. Признаюсь, я периодически решаю устроить подобную оргию, уединиться на целый год и смаковать свое произведение, распробовать его хорошенько, чтобы оно не оказалось совершенно бесполезным; но мне всякий раз не хватает смелости, в том числе из соображений, которые я сейчас изложу. Разве смогу я оборвать свою жизнь, прекратить строить будущее и заново пережить накопившееся к этому дню? Разве смогу перечитывать до скончания века историю своей жизни? В каком-то смысле это неплохой способ уйти от судьбы: если угрюмое однообразие последних лет сохранится, мне не грозят непредвиденные катаклизмы. Постепенно я сведусь к прошлому, сольюсь с его кажущейся неподвижностью — я, хозяин палингенезиса[25], разворачивающегося на страницах моих тетрадок в ритме, который уже ничто не нарушит. Так я стану если не творцом своей жизни, то тем, кто завершит ее, поставит ей пределы, заключит ее в рамку. Я забальзамируюсь, обзаведусь органами, которым не грозит разложение; буду двигаться не по прямой, а по кругу: дойдя до конца, снова увижу знакомые берега, Европу уже исследованного земного шара, который не готовит сюрпризов, ни печальных, ни радостных, зато находится в моей власти.

Настоящим днем смерти, которая имела бы смысл для меня (речь о смерти, о которой можно писать и говорить здесь, на земле, среди людей, а не о той, что соприкасается с нашим замкнутым существованием и о которой не говорят, не о той, рядом с которой здешняя смерть — лишь тень), по-настоящему роковым для меня станет день, когда я открою тетрадь; возможно, тело научится незаметно распадаться в процессе чтения, поддавшись восторгу поступательного блаженного оцепенения.

Впрочем, все это, разумеется, пустословие, ехидные размышления, порожденные умом, который хотел бы, но не способен обманываться. Ясно, что, несмотря на упрямые и почти маниакальные попытки вести дневник, мой долгий труд все равно оказался тщетным,