На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

и оценивают как игру, которая длится мгновение, и никак иначе. Мне не успеть, не успеть. На мою тетрадку уже набросился порыв ветра, ворвавшийся в распахнутое окно; ветер исследует пустоту комнаты; возможно, он навсегда поставит точку после высказывания, которое не сформировалось даже в зародыше.

По справедливости (1942–1948)

Думая об осени, я непременно вспоминаю родимый дом. Живо помню его — стоящий поодаль, на северной стороне, в неярком солнечном свете: серо-голубые стены, ставни из некрашеной ели, заросший палисадник. Сверху нависают скалистые горы, наполняющие весь дом сумраком и сыростью. Слышу, как со скалы капает вода — одновременно близко и далеко; постоянный звук капель, теряющийся во мху или усиливаемый камнем, задавал ритм дней и ночей для меня, единственного ребенка, за которым, впрочем, почти не следили. Отец и мать были не из этих мест; располагая средствами, они купили дом к свадьбе, чтобы зажить спокойно, — полагаю, меня они воспринимали почти как чужака. У них всегда было занятие, точнее мания, которая сегодня, как и тогда, полностью занимает их мысли, — нумизматические изыскания.

Папа частенько пропадал неделями и даже месяцами, чтобы вернуться с редкими монетами; мама проводила время, взвешивая, рассматривая и раскладывая по порядку эти старые кружочки металла. В доме было пятнадцать комнат, в пять из них заходить воспрещалось: там в изящных витринах, в специальных футлярах родители хранили свои сокровища, которые показывали немногим друзьям или ученым знатокам, нарочно приезжавшим взглянуть на коллекцию. И отец, и мать не отличались крепким здоровьем, но жизнь и здоровье беспокоили их меньше всего.

Поэтому мне уделяли совсем мало времени — впрочем, заброшенность, или свобода, пошла мне во благо. Меня вверяли заботам специально нанятой старой служанки, которая, переделав все дела, вместо того чтобы возиться со мной. предпочитала сидеть на кухне и пить пиво, стадам за стаканом. Я же почти без надзора рылся в книгах, коих в доме имелось немало; к тому же я куда больше сверстников извлекал пользу из уроков, которые несколько часов в неделю давал весьма подготовленный в разных науках наставник.

В то время между соседними с нашей странами шла война; хотя конфликт создавал неудобства и нам, распорядок нашей жизни никоим, даже самым незначительным, образом не изменился; по-прежнему долгими и тихими были дни, чьи границы, как всегда, отмечали капанье воды, солнце, на мгновение вспыхивавшее в ручьях, да живые краски растущих вокруг трав, которые отвлекали от угрюмой части пейзажа. Разве что мама иногда расхаживала туда-сюда по мощеной дороге, пролегавшей неподалеку от наших дверей, и приставала к проезжим с расспросами, доставляет ли почта отправления за рубеж.

Я тоже постепенно заинтересовался устоями, обычаями и образом мыслей жителей соседних стран. Помню день, помню смутные полуденные часы, когда падающий отвесно на нашу планету свет будто расплавлял все формы, воссоздавая их с похоронным спокойствием. Вероятно, движимый желанием узнать, как выглядят главы воюющих государств, я решился (прежде никогда на это не осмеливался) проникнуть в одно из запретных помещений, которое по странной случайности на время осталось без надзора. Я пытался достать блестящую монету из бархатного гробика, когда вернулась мама. Увидев, чем я занимаюсь, она пронзительно вскрикнула и упала без чувств, не успев вырвать у меня из рук то, чем чрезвычайно дорожила. Падая, мама ударилась головой о дверной косяк; она лежала на полу, на волосах выступила кровь. Сегодня я вновь рисую в памяти эту картину с состраданием и одновременно с отвращением — тогда же я замер как вкопанный. Ее кровь стала наивысшим выражением тайны моего прошлого; до сих пор блеск этой крови помогает понять, каким на самом деле было мое раннее детство. Что случилось потом — не помню, знаю только, что, пока мама лежала в постели, она не желала меня видеть, не желала слышать моих совершенно искренних извинений. Через несколько дней, немного придя в себя, мама не упустила случая наказать меня, так сказать, официально. Однажды в воскресенье, ближе к вечеру, в гостиной, которая сама по себе выглядела как суровый зал суда, мама явилась передо мной — страшно бледная, с забинтованной головой; рядом с ней — почти растерянный отец, за которым следовали учитель и служанка. Я давно ожидал их; войдя, они уселись полукругом в центре комнаты. Синедрион приступил к ритуалу, со всех сторон, согласно четкому плану, сыпались вопросы, как вдруг раздалось царапанье в дверь: пытался войти наш кот.

Как только дверь приоткрылась, он ринулся внутрь — белый, толстый — и заскользил на натертом полу, смешно кувыркаясь. Увидев его, я не удержался от смеха, однако присутствующие, покачав головами, дали понять, что вовсе не одобряют моего поведения. Казалось, и сам кот обиделся: обычно он ластился ко мне, теперь же сразу свернулся на коленях у мамы — он будто следил за происходящим и поддерживал выдвинутые обвинения.

Я глядел на стрелки часов с маятником, на обшивку потолка, потом, в высокое окно, — на мрачные скалы: там, на вершине, среди скупой зелени незаметно угасал день. Вопросы не иссякали, я отвечал немногословно, как будто во сне; тени в комнате стали длиннее, на улице шептал ветерок, прося проявить милосердие и восстановить покой в мире, который уже преображала неминуемо приближающаяся ночь. В конце мама, обхватив ладонями голову кота и глядя ему прямо в глаза, спросила: «Ну что, Эрманно (так звали кота), как нам поступить с маленьким чудовищем, которое мы сегодня судим?» Кот, не раздумывая, вырвался из ее крепких рук, спрыгнул на пол и, походив по комнате, замер передо мной, встопорщил шерсть и прошипел, приоткрыв пасть, свой приговор. И действительно, на десять дней меня заперли в тесной каморке в углу погреба.

Там-то я и дописал небольшой трактат о каналах на Марсе, увидев это, родители решили отдать меня, как только мне исполнится семь лет, в учебное заведение, где я с тех пор проживаю.

Впрочем, уже в первую ночь заключения я ощутил одиночество как дар, полный пылкой любви, почувствовал, что возрождаюсь, защищенный привилегией, волшебным ларцом, скрывавшим меня от людской ненависти. Со своего ложа через железную решетку я видел в ночной вышине убывающий месяц — сахарный, острый, как серп; месяц казался остатком некоего исчезнувшего вещества или пищи, доступной мне одному, которую только я мог вкушать, которую никому не украсть. Начиналась моя настоящая жизнь, начинался мой дневник.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Признания

Облака у нас в селении порой выглядели как пунцовые физиономии. Через небесное стекло виднелись тени богов,