На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

с неумолимой педантичностью у меня крали жизнь, сейчас я нахожу в дневнике не столько изображение собственного существования, сколько подделку. Я слишком хорошо вижу глубинные слои сотканного из знаков полотна, слишком многое понял о его природе; наверняка дневник и правда живет собственной жизнью, которая никогда по-настоящему не совпадала с моей. Вглядываюсь в его ткань: порой, когда я открываю тетрадки, особенно относящиеся к детству и юности, самые далекие по времени, и перечитываю рассказы о забавных приключениях, неоправданном энтузиазме, тщательных поисках, отъездах и возвращениях, борьбе и отдыхе, фигуры, с которыми они связаны, проходят передо мной, словно насмехаясь, видя нечто недоступное мне.

Их как будто отравили, их черты исказили, или они сами радуются возможности остаться неузнанными, словно мстят за то, что я наделяю их неизменной, бессрочной непосредственностью или пытаюсь спасти, а сил не имею. Думаю, это ощущение связано не только с пожелтевшими страницами и выцветшими словами: я констатировал, что с годами неуловимое увядание поражает и меняет прежний мир, подчиняющийся, как бы ни было трудно это принять, законам собственной эволюции — внезапно она проявляется с безжалостной очевидностью. Пыль, извергающаяся из разрушенного дома, засыпала все долины, задушила в самых истоках весенние ручьи; текущие из мертвецов тлетворные соки заразили селение, витрины магазинов потрескались от града и серы, ржавчина бурь обернулась утренней зарей, в которой исчезают детские самолетики. не удивлюсь, если однажды все мои лета станут зимами, а зимы обратятся в полярную ночь длиною то ли в шесть месяцев, то ли в шесть лет; не удивлюсь, если подростки, испугавшись пылающего, словно вулкан, светильника, забыв об играх, слягут в бреду. Возможно, только лик девушки, всякое движение которой вызывало у меня сладостное изумление, сохранит если не молодые черты, то горестную тень запрета, легшую на него в минуту смерти.

Мне до сих пор не дает покоя мысль о том, что среди этих тетрадок царит установленный нашей планетой смертельный порядок. Смакую собственный приговор, создание, рожденное этой планетой, для этой планеты, которая навязывает ему свой ритм, днем и ночью, все дневное и ночное время, когда я думаю, бодрствую, сплю. С ужасом взираю не на свою крепкую жизнь, сила которой в ее цельности, а на тысячи никак друг с другом не связанных фрагментов, склеенных пустотой ночей. Вижу долгий ряд чередующихся белых и черных колец; в моей потрясенной фантазии они сливаются то ли в канат, то ли в цепь, то ли в узловатое тело червя, то ли в зубцы механизма, который вот-вот заработает и утащит, вывернет меня наизнанку.

Но он уже работает, он и не останавливался; разве что прежде не утаскивал, а непонятным образом приносил из ниоткуда. А значит, вся моя жизнь — все дни и ночи, паутина воспоминаний, постоянная проекция себя на страницы дневника — колесо высшего механизма, часов, единственная задача которых — пробить завтра час, о котором не говорят. Кажется, я замечаю предвестников этого часа, им я обязан незатухающей, смутной, инстинктивной верой в необходимость вести дневник — верой, которую окружает ореол сакрального достоинства, — чудом, по-разному повторявшимся среди сухих листков, которым грозило дыхание могилы, будущей гармонией, что переживет всякий затихающий звук.

Откопанные страницы (1942–1950)

29 апреля, среда

Последние дни директор ведет с другими начальниками оживленные переговоры. Их белые одежды как будто ярче сияют, отполированные налетающим с небес ветром. А погода, кажется, повернула вспять. Мир непонятен и колюч, из моего окна видно город, ловко поделенный улицами, густо населенный антеннами, ограждениями, калитками, навеки застывший в архаичном порядке, послушный невидимому нам, сегодняшним, солнцу иных времен. Остатки грязи, которую притащили недавние ливни, лежат кое-где тонким слоем на пышной траве и листве. К югу, сколько хватает взгляда, земля постепенно окрашивается в холодные, сине-голубые металлические тона.

Увы. Из окна мне видно, как тени медленно перемещаются, отмечая течение бессмысленных дней. Колокола Портенне больше не звонят ни утром, ни вечером — одиночество остановило их, отняло голос. Теперь в часы, когда их привычные звуки дарили мне утешение, я ощущаю пустоту странного молчания — так, если долго глядеть на пламя, потом, куда ни посмотри, видишь темное пятно. Вечером кажется, будто высокая вода затапливает весь земной шар, звуки, доносящиеся из наших помещений, отдаются редким, леденящим душу эхом, похожим на шум сходящих в горной тишине снежных лавин.

Голоса долетают до уха искаженными, словно отражения в вогнутых зеркалах; впрочем, еле заметные оттенки, составляющие индивидуальный тембр, вполне различимы.

В этой индивидуальности есть нечто нездоровое, она смущает — будто застал кого-то в неловкий момент или сам прячешься от любопытных глаз: думаю, увидь я в эти мгновения человеческое лицо, оно показалось бы мне неуместным, как вывеска, эмблема себя самого, которая имеет совершенно очевидное и в то же время непонятное значение и которую зачем-то таскают повсюду, бесстыже выставляют напоказ.

Белые одежды начальства отражают последние всполохи света в просторных дворах, на террасах, за витражами клуатров[26] и исчезают из вида.

С возвращением ночи смутное, долго не затихающее звучание голосов, словно послание из иного мира, пробуждает воспоминания о давно скончавшихся товарищах: я видел, как они сошли в могилу, но старался не думать, не проживать внутри себя то, что привело их к подобному концу, — возможно, из страха, но скорее из лени. Только теперь, когда терзавшие меня зависть и досада угасли, я чувствую, как связанная с этими людьми истина становится ближе, — более того, теперь их поступки складываются в цельную историю заслуг и промахов каждого — точнее, добродетелей, которые я упорно расценивал как пороки и осуждал, ибо мне казалось, что, наполняя их души, они не оставляли места ни для чего другого, принижали, ограничивали, превращали их в иллюстрацию не всеобщего человеческого начала, а лишь одной и потому убогой стороны человечества.

Все складывалось в цепочку неизбежных последствий, я твердо верил, что великодушие и героизм вытекали из могучей простоты духовной жизни этих людей: они победили бесчисленные варианты смерти своей жизнью, которая представляла собой четкую мысль, неповторимый суровый миг.

Однако теперь я вижу, в чем ошибался. Те люди тоже чувствовали давление разнообразных побуждений, однако сохраняли свои души живыми, объединенными вокруг единого центра; они преодолели парализующий напор мелочного ума. при типом в своих поступках никогда от него не отрекались, не мертвом ли богатством внутренней жизни ради омерзительного фанатизма, страдали и за своих врагов. Умы, в которых мучительное сомнение всегда брало верх над уверенностью; сердца, отмеченные угасшей дерзостью и горькими сожалениями, живущие в сумрачном, изматывающем