Свадебные люди - Элисон Эспач

— Потому что дело было до Нового времени. Матери часто были… мёртвые.

Но дело должно быть не только в этом. Казалось, без умершей матери история вообще не сработает: её смерть — важный сюжетный ход, необходимое условие, чтобы началась история девочки. Ведь Золушка никогда не оказалась бы главной героиней романа, останься её мать в живых. (И Джейн Эйр тоже, подумала Фиби.) Мать должна умереть, чтобы девочка начинала с отчаяния, потому что история всегда была об этом. Поэтому Фиби и любила такие истории. Смотрите, как растёт хорошая девочка. Смотрите, как она очень-очень старается получить всё, чего хочет. А теперь смотрите, какой счастливой она становится.

Конец.

Такова была и история Фиби. Она была такой хорошей. Такой тихой. Такой прилежной. Лучшей выпускницей школы, потом колледжа, а затем уехала в аспирантуру — устраивать свою жизнь, и устроила. Влюбилась, защитила диссертацию, вышла замуж. Купила с мужем дом. А потом, после пяти изнурительных попыток ЭКО, когда, казалось, всё потеряно, наконец забеременела — с последним эмбрионом. Десять недель она втирала лосьон в кожу живота и чувствовала, как несётся к счастливому концу, который придаст смысл всему, даже смерти матери, превратит всё в необходимую часть истории.

Но потом всё кончилось — и целого предложения не понадобилось. В один день она была беременна, а на следующий уже нет. Она почувствовала кровь между ног, и всякий раз, вспоминая эту кровь, думала: нет, нет, нет, так не может закончиться. Потому что такой конец превращал смерть её матери в насмешку. Такой конец был просто трагедией. Скорее уж русским романом, где все герои отправляются навстречу великим, безумным приключениям только затем, чтобы в финале их убили.

— Русские всё поняли правильно, — сказала Фиби утром в день церемонии. Она любила, что с Мэттом можно говорить о таком. — Может, мне просто надо принять, что моя жизнь — русский роман.

— Ты забываешь, что я не читал русских романов, — сказал Мэтт, наливая кофе в дорожную кружку.

— Я о том, что история может быть прекрасной не из-за того, чем заканчивается. А из-за того, как написана.

— Это правда, — сказал Мэтт. — Но у тебя ещё не конец.

Мэтт явно не был готов стать героем русского романа. Не был готов к тому, чтобы его жизнь оказалась трагедией, пусть и прекрасной. Он отправился на работу: писать речь и предлагать редактору новую книгу о философии действия. Фиби осталась дома писать. «Почему все матери мёртвые?» — напечатала она, но впала в такую тоску, что продолжать не смогла. Встала и приготовила затейливый завтрак. Ласкала себя в постели, представляя, как муж прижимает её к стене за горло и обзывает страшными словами. Потом пошла гулять и любовалась причудливыми дверными молотками. На обратном пути заглянула в винную лавку Джо. Вино они покупали только у него: лысый мужчина с огромными бугристыми мышцами, который при каждой покупке задавал ей кучу вопросов об английском языке.

— Эй, профессор. Есть такое слово — «разговариваться»? — спросил Джо. — В жизни не слыхал. А вот эта малышка говорит, что есть.

Он указал на молоденькую девушку, которая вечно сидела на табурете возле кассы: сплошная подводка для глаз и фиолетовые ногти. Какая-нибудь малышка там была всегда. Одни работали в лавке, другие просто приходили к Джо и часами сидели на табурете — похоже, именно это и нравилось малышкам.

— Любое слово — слово, — сказала малышка. — Если говорить его достаточно часто. Правда, доктор Стоун?

Эта малышка училась в их университете. Тёмно-каштановые волосы, тёмные глаза. Изучала психологию. На занятия к Фиби не ходила, но говорила, что «слышала» о ней.

— Верно, — сказала Фиби. — Говорите так десять лет, и слово попадёт в словарь.

— Десять лет, — сказал Джо. — И больше ничего не нужно?

Джо хотел нравиться Фиби, потому что хотел нравиться всем женщинам. По-видимому, симпатия к нему была первым шагом к сексу с ним. И иногда Джо ей нравился. Когда громил авторитарные замашки популярных политиков или смотрел на компьютере диснеевский мультфильм и смеялся над всеми падениями и затрещинами. Но потом она видела малышку на табурете и стаканчик у кассы с надписью «НА ПИЗДУ».

Сейчас он был наполовину полон.

— Именно, — сказала Фиби.

Когда они выходили из лавки, муж никогда не комментировал сбор «на пизду». Будто мужчине не пристало одёргивать другого мужчину за его фонд «На пизду». Или будто, если и правда его одёрнуть, придётся искать другое место, где покупать вино, а это ведь удобнее всего, да и выбор лучший. Поэтому она заплатила за бутылки, сказала: «Пока, Джо», — и постаралась не думать, не бросает ли муж мелочь в фонд «На пизду», когда её нет рядом.

Каждый февраль — церемония вручения премий. Каждый год они на неё ходили, и каждый раз Фиби надевала одно и то же платье. Чёрное Calvin Klein, купленное много лет назад для вводной встречи на новой работе. Платье, которое никто никогда не хвалил, но никто и не ругал. Платье, созданное, чтобы его не замечали.

Её удивило, что оно всё ещё впору, что в нём она по-прежнему выглядит как всегда, — и это вогнало её в тоску. Сегодня ей хотелось чувствовать себя иначе. Хотелось войти в зал и быть замеченной. Потому что, если детей у неё не будет, должны быть хотя бы великолепные платья. Она поехала в торговый центр и ходила по магазинам, пока не увидела изумрудное платье. Шёлк был изумительный: словно по телу стекала прохладная вода. Почему она всегда боялась носить шёлк? Носить что-то цветное? Изумрудный ей шёл. Подчёркивал рыжеватый оттенок каштановых волос. Зелёные крапинки в глазах. Оливковую кожу.

Она купила его не раздумывая. Не гадая, что подумает муж, что подумает Боб, что подумает Мия. Настолько оно ей понравилось.

Но перед ужином, надев его снова, она почувствовала себя нелепо: стоит на бежевом ковре возле своих фланелевых простыней. Шёлковое платье — это слишком. Пятьсот долларов. А ужин будет в спортзале. Чем она думала? Оно ведь в пол. Платье для свадьбы, а не для вручения премий в безденежном университете штата Миссури.

Она снова надела чёрное. Не хотела ставить мужа в неловкое положение. Знала, что в последнее время он за неё стыдится. Знала, что слегка распустилась, иногда слишком напивалась к его приходу.

— Сегодня писала? — спросил он, вернувшись за ней. Он предложил поехать на одной машине.

— Да, — соврала она.

Она посмотрела на себя в зеркало. Вот она снова, подумала Фиби. И всё же ей казалось, что сама она где-то