Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

тут до меня дошло, что они почему-то не спрашивают о том, где Джессе. Я похолодел от ужаса. Значит, они все знают. Иначе они уже давно спросили бы, где он находится. Тут один из полицейских сказал:

— Мы знаем, где прятался твой брат, и уже поймали его. Так что не дрожи от страха, что мы будем спрашивать, где он. Нам надо только, чтобы ты назвал имя. Всего одно. Имя кого-нибудь из вашей шайки, хотя бы того, кто сообщил, что твой брат скрывается в горах Басутоленда. Можно и кого-нибудь другого. Все равно. Только одно имя. Это в твоих же интересах. Больше нам от тебя ничего не надо. Тогда на суде мы скажем, что ты сотрудничаешь с нами. Если же ты этого не сделаешь, у тебя не будет шанса оправдаться. Да и сейчас так достанется, что света невзвидишь.

Я молчал. Они били меня, пинали ногами, швыряли из одного угла в другой.

Их замысел прост, подумал я. Они скрывают, что схватили Джессе, чтобы выловить остальных.

Через некоторое время один из полицейских пробормотал:

— Да, возможно, он узнал об этом от него самого. В конце концов, он его брат. — И они заперли меня в чулан.

Когда рассвело, меня отвезли в тюрьму в Йоханнесбурге. Сначала я ждал несколько часов в том же помещении, где нас держали после баскетбольного матча в Парктауне. На скамейках вдоль стен сидело еще человек тридцать африканцев. Затем меня отвели в большую камеру на первом этаже, и здесь я увидел Сэма Вилея, Яна ван Баарле и Дингаана. Кроме них, в камере было еще человек десять молодых африканцев.

— Поздравляю, — произнес Ян ван Баарле, — выходит, тебя тоже поймали.

Он сидел вместе с Сэмом Вилеем и Дингааном на полу, прислонившись спиной к стене.

— Да, я хотел пробраться к Джессе.

Ян, должно быть, заметил в моем взгляде испуганный вопрос, потому что сказал:

— Джессе жив, успокойся.

— А Пьер?

— Убит.

— Где Дороти? — спросил я Сэма.

— В женской тюрьме, я думаю, — ответил он вполголоса.

Он один выглядел спокойным. Ян ван Баарле взглянул на меня и проговорил:

— Вот всему и пришел конец.

— Как они узнали?

— Так же, как везде.

— Предательство?

— А что же еще? Нельсона предали. Джессе предали, За донос на таких людей, как Нельсон и Джессе, платят сотни тысяч. Можно сразу стать обеспеченным на всю жизнь. Они могут позволить себе это. Они богаты. Весь мир торгует с ними.

— Кто же это сделал?

Ян пожал плечами. Сэм Вилей рассказал, что ехал к Джессе на «джипе» с четырьмя молодыми африканцами. Они были примерно в миле от его убежища, когда увидели самолеты. Потом на плато возле горы стали спускаться парашютисты.

— Я пробовал развернуться и спрятать «джип» в скалах, — сказал он, — но они заметили нас с воздуха и обстреляли. Двое наших парней были убиты. Солдаты продолжали стрелять и повредили «джип». Потом показался бронетранспортер, и нас схватили. Солдаты и бронемашины окружили гору плотным кольцом, а в небе беспрерывно летали истребители. Потом мы услышали, как объявили в микрофон, что всех пощадят, если Джессе Пондо сдастся, и дали пятнадцать минут на размышление. Через четверть часа в расселине между скалами появился Джессе. Ему приказали поднять руки и медленно идти к зеленому флагу. Возле одной из бронемашин стоял человек и размахивал зеленым флагом. Там же был и другой — с микрофоном. Джессе подошел, и они надели ему наручники. Джессе увидел меня. «Кто?» — спросил он. Я ответил, что не знаю. Тогда он сказал: «Я так и думал, что это случится. Но все-таки мы должны были попробовать».

Ян Баарле слушал рассказ Сэма, упершись взглядом в пол. Теперь он поднял голову и произнес:

— Он хорошо сказал. Так же, как и все мы, Джессе знал, что рано или поздно нас предадут, и все же считал, что мы должны были попробовать. Это важно. Я толком не понимаю, за что нам надо было бороться. Наверно, за справедливость. Каждый должен был сам решить, что ему делать, и следовать этому решению. Только так должен поступать честный человек. Только тогда совесть будет чиста.

— Да, именно так, — сказал Сэм Вилей. — Подписываюсь под этим. Я всю жизнь делал то, чего с удовольствием не делал бы, но иного выхода не было. — И добавил: — Они обещали, что пощадят всех остальных. Поэтому Джессе и сдался.

— И не выполнили своего обещания? — спросил я с замирающим сердцем.

— Нет. Они хотели взять Джессе живым и даже не собирались его пытать. Может быть, немного помучить, как всех остальных, но так, чтобы это не было слишком заметно. Ян думает, что его не приговорят к смерти.

— Недобрая слава расистов ЮАР растет, — сказал Ян. — Весь мир против них, и им хочется как-то обелить себя. Я слышал от знающих людей, что ни Нельсона Манделу, ни Уолтера Сисулу, ни Гована Мбеки не будут приговаривать к смерти. Их обрекут на пожизненное заключение. Они сделают это, чтобы сказать миру: «Посмотрите, какие мы гуманные, мы даже не вешаем террористов». Думаю, что именно поэтому они хотели взять Джессе живым. Чтобы судить его и чтобы все видели, что его не приговорили к смерти. Иначе я не понимаю, почему они не сделали с Джессе то же, что и с остальными.

— А что они сделали с остальными?

— Они сровняли гору с землей, — сказал Сэм глухим голосом. — Стреляли из четырех пушек, пока все гроты не рухнули.

Бледное лицо Яна ван Баарле исказила гримаса страдания. Дингаан и другие африканцы застывшим взглядом смотрели перед собой.

— И подобное делают люди, — сказал Сэм. — Сначала удивляешься, потом начинаешь понимать: такие уж мы существа. Человек способен на самые низкие поступки, если это ему выгодно. Чтобы не потерять уважение к самому себе, ты решаешь не быть на них похожим, говоришь: я никогда не буду участвовать в их грязных делах. И это приносит облегчение.

— К сожалению, ты недолго будешь им наслаждаться, — мрачно возразил Ян. — Они не дадут никому быть честным. Невозможно быть не таким, как они. Как только это заметят, тебя уничтожат.

— Меня это не волнует, — спокойно ответил Сэм.

Дни шли за днями. Мы по-прежнему сидели в большой камере. В ней прибавилось еще шесть молодых людей, которых поймали на ферме Сэма.

Через несколько недель в газетах появились сообщения об аресте Джессе и о готовящемся судебном процессе над ним.

Я пытался добиться встречи с братом, но мне не разрешили. Священника, который когда-то позволил мне присутствовать при казни Тома, в тюрьме