Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

Мое сердце болезненно забилось, когда я оглядел темную пустую хижину, последнее пристанище нашей семьи.

Как странно! Мы никогда не считали хижину в Пондоленде нашим домом. Мы были изгнанниками в этой чужой нам деревне, но как часто потом я вспоминал о ней со щемящей тоской.

Односельчане, узнав, что я уезжаю, пришли проститься. Они несли свои скромные дары: кто пару яиц, кто немного сыра или калебас молока, сухари и орехи. Я не хотел брать все это, зная, как бедны эти люди, но мой отказ обидел бы их.

Взволнованный я стоял среди них, понимая, что таким образом они воздают почести отцу и маме. Я был им беспредельно благодарен за это и уже не чувствовал себя таким одиноким.

И сегодня я ясно вижу перед собой лица тех женщин и стариков, которые облегчили мне боль утраты. Их образы наполняют меня такой же тоской, как воспоминание о нашей хижине, о всех убогих жилищах этой деревни, разбросанных по пыльным белесым отрогам холмов.

По дороге в Бизану я не раз доставал из портфеля стебельки проса, выращенного мамой, и смотрел на них.

Я не расставался с ними и в Исипинго, недалеко от Дурбана, куда епископ направил меня подменить больного священника.

В Гаррисмите, куда меня послали потом преподавать в колледже и где я поначалу жил в доме пожилой мулатки, пока не получил комнату при колледже, я много думал о Розе.

Но чаще всего мои мысли обращались к Джессе. Как наяву я представлял его среди причудливо нагроможденных коричнево-зеленых гор, где он скрывался. Из моей комнаты не были видны горы Басутоленда: они высились далеко на юге, но гора Дракона, которую я хорошо видел из своего окна, тоже входила в тот огромный массив.

По вечерам я подолгу сидел у открытого окна, смотрел в темноту, туда, где вздымались далекие вершины, и думал: как хорошо было бы отправиться к Джессе.

Он был частью прошлой счастливой жизни, единственной ее частью, которая еще не была безвозвратно потеряна. Мне хотелось снова увидеть его высокую стройную фигуру, которой так гордилась мама, пожать ему руку и почувствовать ее живое тепло.

Через несколько дней произошли кровавые события в Шарпевиле[42], где полиция расстреляла мирную демонстрацию черных. Шестьдесят девять человек были убиты и сто восемьдесят ранены. Вслед за этим я узнал, что доктора Иллово отравили, а Софиатаун сровняли с землей.

— Я видел совсем новые, покрашенные в яркие цвета бульдозеры и краны, — говорил мне один очевидец. — Бульдозеры крушили хижины и лачуги, а краны били по стенам каменных домов бетонными подвесками, и стены рассыпались словно стеклянные. Потом рабочие завалили подвалы камнями и разобрали мостовые. И чтобы ничто не напоминало о прошлом, дали месту новое название — «Триумф».

В колледже я все чаще слышал среди учеников имя Джессе. Они говорили о нем с восторгом, как о легендарном герое.

Он стал еще популярнее после взрыва железнодорожного моста и кабельной линии алмазного рудника, а известие, что партизанское движение поддерживает Нельсон Мандела, вызвало бурное ликование.

Всеобщая национальная забастовка, организованная Манделой с целью добиться создания подлинно национального парламента, не принесла успеха. Тысячи африканцев были арестованы, многие, разочаровавшись в Африканском национальном конгрессе, отошли от движения. Мандела с горечью заявил: «Поскольку на мирные демонстрации власти отвечают насилием, я вынужден отказаться от мирных форм борьбы и перейти к насильственным».

Так как Африканский национальный конгресс по настоянию Альберта Лутули не принял это предложение, Нельсон Мандела с группой африканцев, белых и индийцев организовал новое движение, которое получило название «Копье нации»[43], и договорился с Джессе о подготовке крупной акции саботажа.

Буры тщетно пытались обойти эти события молчанием. Английские же газеты, осуждая африканцев за применение насилия, упрекали буров в том, что они сами толкнули на это черных своими «безумными законами».

Я видел радостное возбуждение не только среди учеников колледжа, но и в их семьях. Однако казалось, что никаких шансов на успех нет, хотя рос протест африканцев против несправедливости, ширилось их стремление к свободе.

Возбуждение достигло наивысшей точки, когда Нельсон Мандела и Джессе совершили нелегальную поездку по стране, чтобы разработать план новых диверсий, и сумели уйти из-под самого носа полиции.

Я радовался тому, что Джессе был в центре всех этих волнующих событий и что его в честь мамы называли Джессе Пондо.

Между тем Альберту Лутули, который по-прежнему жил под домашним арестом, разрешили поехать в Стокгольм, где ему была вручена Нобелевская премия мира. Все африканцы ликовали, когда в газете, нелегально переправленной в страну, увидели на фотографии, как он получает премию из рук шведского короля, и прочитали о том, какие почести были ему оказаны во всем мире. Это напомнило мне о триумфальных днях кампании неповиновения.

Однако спустя несколько дней повсюду в стране начались взрывы. То и дело доходили слухи о взорванных электростанциях, опорах высоковольтных линий, железных дорогах, мостах и шоссейных дорогах, так называемых школ для банту.

Меня обрадовало известие, что партизанам был дан приказ не допускать во время взрывов гибели людей. По-видимому, Нельсону Манделе удалось склонить к этому Джессе. И все же, несмотря на этот приказ, были раненые и даже убитые, а однажды стало известно, что в дома африканцев-коллаборационистов без предупреждения бросали зажигательные бомбы.

Нельсон Мандела и Джессе заявили, что это делалось без их ведома и против их воли, и осудили подобные инциденты.

Белые снова жили в тревоге. И не только из-за ситуации, сложившейся в стране, но и из-за реакции в мире. Массовый расстрел в Шарпевиле настроил мировое общественное мнение в нашу пользу.

Южноафриканских государственных деятелей, которые с пропагандистскими целями отправились в страны Европы и Америки, бойкотировали. Международные спортивные федерации лишили ЮАР членства. Крупнейшие ученые и деятели культуры всего мира осуждали расистскую систему образования в ЮАР и лишение африканцев возможности приобщиться к культурным богатствам человечества. Всемирный совет церквей исключил из своих рядов Нижненемецкую реформатскую церковь за поддержку политики апартеида, проводимой белым правительством.

И вдруг осенью я был сражен страшным известием, что Нельсон Мандела и руководство движения «Копье нации» схвачены в пригороде Йоханнесбурга и предстанут перед судом по обвинению в государственной измене.

Имя Джессе не упоминалось. Ничего не говорилось и о партизанском центре в Басутоленде. Однако я был уверен, что кто-нибудь из соратников Джессе знает, где он скрывается, и под пытками может его выдать.

Только бы его не выдали, молил я бога. Только бы никто ничего