Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

Закончив, он поблагодарил публику за внимание, пожелал всем счастливого пути, надел маску и медленно двинулся к выходу, принимая от пассажиров мелочь с таким видом, будто прежде не подозревал, что за вагонный вокал полагается мзда. – Хорошая песня! – похвалил я, протягивая сотню.

– Да, меня тоже до слез прошибает, – кивнул исполнитель с благодарным недоумением. – Спасибо!

– А почему вы поете: «Коли водка сладка, коли сделалось горьким вранье…»?

– А разве это неправильно?

– Конечно, неправильно. Надо: «Коли водка сладка, коли сделалось горьким варенье…»

– Варенье? Странно! При чем тут варенье?

– А при чем тут вранье? У Блажеевского именно так – варенье!

– У кого?

– У автора. Поэт был такой – Евгений Блажеевский.

– Не слыхал… учту… – кивнул парень с косичкой, озираясь. – Я с голоса выучил. Поворотов так поет… – Не надо повторять чужих ошибок. Успехов!

– Огромное спасибо! – заторопился он, так как в вагон уже вошло следующее дарование с самой настоящей шарманкой на ножке, но без попугая.

Я снова уставился в окно: там проплывал, белея стволами в темноте, березовый перелесок, во мраке едва виднелись берега извилистой речушки, теряющейся в черных купах ивняка. Но рядом сиял огнями новенький, словно вылепленный из разноцветных марципанов, дачный квартал, он возник тут недавно как по волшебству.

На экране моего смартфона выскочила эсэмэска от Котомкина: «Рига, читал про Бардакян?» – « Читал…» – ответил я. «Тогда лови!»

Рыдают молодые губошлепы.

Скрипят зубами мужики в летах.

Пора бы запретить такие жопы

Выгуливать в общественных местах!

Я улыбнулся и снова затомился несбывшимися плотскими намерениями, удивляясь, что в моем возрасте еще способен переживать обманутые надежды с остротой юноши, которого коварные подружки развели по принципу «Возбудим и не дадим». Давно я не возвращался домой таким оскорбительно неудовлетворенным. И у меня вдруг мелькнула странная мысль, поначалу я отогнал ее как противоестественную, но она явилась снова и показалось не такой уж нелепой. Почему бы и нет, если так вышло! Инь… Да-да, старая добрая Инь, ведомая мне во всех телесных подробностях, как пожизненному сидельцу его одиночная камера. Ну конечно! Жена она мне, в конце концов, или не жена?!

72. Идите в (театр!

Наутро после концерта Окуджавы я вспомнил, как неловко соврал Инне про неустанную подготовку к экзаменам. Впрочем, в последние полгода службы я часто задумывался о том, что буду делать после дембеля. Особенно сильно эти мысли одолевали, когда я просыпался до крика дневального: «Батарея, подъё-о-м!» Привилегированное положение «старика» позволяло вздремнуть днем где-нибудь в теньке, причем мне еще придавался «салабон», обязанный свежей веточкой отгонять мух и навевать прохладу. Мои грезы о жизни на гражданке в зависимости от настроения имели два разных, даже противоположных направления.

Первое, радужное, выглядело примерно так: я становлюсь богатым и знаменитым, женюсь на красавице-актрисе, например на Светлане Амановой из «Спортлото-82», и вот однажды, проезжая с ней по Москве в собственной иномарке с откидывающимся верхом, резко, с визгом, торможу на переходе, пропуская Парфенову и ее постаревшего, еле ковыляющего тренера. Она пугается, хватается за сердце, потом узнает меня, мою знаменитую подругу и понимает, дура, какую ошибку совершила. Вторая, мрачная версия такова: воротившись из армии домой, я пускаюсь во все тяжкие, пьянствую, качусь по наклонной плоскости, превращаюсь в омерзительного немытого бомжа, побираюсь у Казанского вокзала и там встречаю Парфенову, приехавшую из дефицитного Свердловска в столицу прибарахлиться. Она с трудом меня узнает и понимает, что своим предательством погубила мою жизнь…

Через неделю снова позвонила Инна:

– Слушай, ты не подумай… Я не хочу отрывать тебя от занятий… Но у меня есть два билета на Таганку.

– Что-о?! Откуда такая роскошь?

– Клиент подарил.

– Щедрые у тебя клиенты!

– Не щедрые, а деловые. К нему из ОБХСС с проверкой пришли – не до театров. Сказал, если не договорится, в следующий раз придет ко мне стричься наголо. У них, торгашей, так часто бывает, я знаю…

– Откуда?

– От верблюда.

– А какой спектакль?

– «Обмен». Говорят, хороший.

– Еще бы, это же по Трифонову!

– Конечно, по Трифонову, а по кому же еще! – горячо подтвердила она.

Мама Катя, узнав, что мы идем в театр, да еще на Таганку, всполошилась, заставила меня надеть тройку, оставшуюся от выпускного школьного вечера, но в армии я раздался в плечах, оброс кое-какой мускулатурой, поэтому пуговицы на жилетке не сходились, а пиджак на меня еле налез.

– Не годится, – покачал головой отец. – На улице жарко. Ты лучше лапсердак сними и за спиной носи.

– Как это?

– А как Рыбников в «Высоте». – Он подцепил указательным пальцем вешалку, закинул пиджак за спину и прошелся по комнате, насвистывая «Не кочегары мы, не плотники…». – Понял?

– Понял.

– Главное – это брюки. Ну-ка, присядь!

Я опустился на стул, послышался треск, и штаны лопнули сзади по шву.

– Вот те на!

– Поедем в ГУМ! – о бъявила мама Катя. – Возьму деньги в кассе взаимопомощи.

Но вечером позвонил Кот, мы обсудили концерт Окуджавы, и он между делом заметил, что мне надо бы приодеться, рядом с роскошно упакованной Инной нельзя выглядеть таким вахлаком. Узнав, что я остался без штанов, однокурсник велел немедленно ехать к нему на проспект Мира.

Честно говоря, возвращаться в грешную квартиру не хотелось, но и на ГУМ надежды не было: прилавки катастрофически пустели. Коля обнял меня на пороге, повел к шифоньеру и без лишних слов нарядил в знакомые шмотки: джинсовый пиджак, голубой батник, темно-синие вельветовые брюки и ботинки мандаринового цвета на «манной каше», они чуть-чуть жали, но некритично.

– Кошмар! – не выдержал я, осматривая себя в зеркало.

– Дурак! Это мой лучший прикид. Ты знаешь, сколько стоят такие шузы? Называются «Сегодня или никогда!».

– Но Инна же все это на тебе видела! – Я начал разоблачаться.

– Стой! Чему нас учит детективная классика?

– Чему?

– Если в одежде есть какая-то яркая деталь, то она и остается в памяти. Остальное побоку. Погоди-ка… – И он повязал мне на французский манер под воротник рубахи тонкое пурпурное кашне в белый горошек. – Тебе есть куда после театра повести девушку?

– У нас не те отношения.

– У вас? Не смеши! Рига, я разбираюсь в женщинах… Инга…

– Инна.

– Инна готова с тобой на все – только мигни! Это видно невооруженным глазом.

– Ты еще ходишь к Абовяну?

– Хожу, – вздохнул он. – Будь я в рабочей форме, барахло мне самому бы пригодилось. А так – зря висит в шкафу. Носи, пока я нетрудоспособен. Вот зацени – сочинил:

У медсестрички та игла еще!