Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

пустой фантик. Но Инь, давно перешагнувшая репродуктивный период, может отвергнуть меня совсем по другой причине: она давно и прочно на меня обижена. Как писал граф Хвостов: «И хладен взор, и сомкнуты уста, и замкнуты бесстыдные ложесны…» Надо, чтобы она меня простила. Но как это заслужить – честно, быстро, немедленно? Сегодня день сплошных неудач. Должна у меня быть хоть одна радость?

…Дистанцию от первых поцелуев до страстного петтинга (это словечко тогда только появилось благодаря статьям о половом воспитании в журнале «Здоровье») мы с Инной промчались, словно олимпийские спринтеры, и вскоре я знал Стригунью, точно слепой музыкант свой инструмент. Или, как выразился закомплексованный эротоман Пастернак, «от гребенки до ног». Мой потенциал, накопленный за те два года, что я ограничивался армейским сухпайком, был на грани детонирующего взрыва. В тот июньский вечер мы сидели на лавочке в маленьком темном скверике под цветущими сиренями. Этого райского уголка давно нет в помине, он исчез, когда строили новое здание Верховного суда. Мы пили из горла «Алиготе», передавая друг другу бутылку, и курили одну на двоих сигарету, как сейчас помню, душистый «Винстон» – дар ее очередного щедрого клиента. Ох эти клиенты, они уже тогда мне не нравились…

– И что мы будем делать дальше? – вздохнула Абросимова, нежно, однако решительно убирая мою взыскующую пятерню из-под своего воздушного подола.

Минуту назад она сделала то же самое с другой моей рукой, пробравшейся тихой сапой за вырез платья. Я страдал, а восставшая плоть напоминала городской шампиньон, способный, вырастая, проломить асфальт. В нашем случае прорвать джинсы Можайской фабрики.

– Не слышу предложений! – О круглив губы, Стригунья выпустила дым кольцами, похожими на знаки вопроса.

– Ты про загс, что ли? – догадался я, ожидая от нее смущенного восторга, ведь для любой женщины, как я тогда думал, смысл жизни – в замужестве.

– Загс? – О на снисходительно улыбнулась. – С ев, ты не обижайся, но какой из тебя муж?

– В смысле? – нахмурился я.

– Ну, не в этом, конечно… – Инна кивнула на шампиньон, тестировавший отечественную ткань на прочность. – Это же не главное…

– А что главное?

– Не догадываешься?

– Я тебя люблю…

– Наконец-то, напросилась! И давно?

– Как только увидел.

– Врешь, но слушать приятно.

– Я просто не понимал… Я был как слепой…

– Похоже на правду. Бросить институт, загреметь в армию из-за какой-то… Ну ты меня понял! – Абросимова затянулась глубже, чем обычно, и в лице ее появилась давняя угрюмая обида.

– Я восстановлюсь, я уже написал заявление, я буду работать…

– А куда ты денешься? У нас тунеядцев сажают. Но манекен, Севочка, не профессия, да и стричь-то пока нечего. – Она потрепала меня по волосам, все еще коротким.

– Учителем пойду! У меня незаконченное высшее, мне можно. А педагоги теперь, если полная нагрузка, очень прилично получают, до трехсот рэ в месяц! – Я выпалил то, о чем сам недавно узнал от Шурина, по протекции тестя распределенного в спецшколу возле Сивцева Вражка.

– Ну, если ты готов обеспечить семью, тогда другое дело! – засмеялась Инна. – Триста рэ – совсем другой разговор. Знаешь, сколько стоит блок «Винстона»?

– Сколько?

– Тридцатку. Ладно, не бери в голову, поехали!

– Куда? В загс? – растерялся я.

– Какой загс? Ночь уже. Ко мне поехали, дурачок! Родители на даче. Неужели ты думаешь, я воспользуюсь твоей дембельской невменяемостью? Тебе надо для начала успокоиться, остыть… Такие решения принимают на холодную голову.

Надеюсь, ты человек порядочный. У тебя в роду дворяне были?

– Нет.

– А у меня были. Знаешь, что полагалось за совращение благородной девицы?

– Знаю. Может, тогда потом, после…

– О, бедненький! Ты беспокоишься о моей невинности? Не переживай! Что ты на меня так смотришь? Даже не собираюсь оправдываться! И слово-то какое подлое – « невинность». Перед кем я виновата? Перед тобой? Почему это? Моя девственность, как хочу, так и утрачиваю. Или ты думал, я буду смотреть на твои страсти-мордасти, ждать, когда ты меня заметишь, и беречь себя, как мой папа свой партбилет? Нет уж! Я, кажется, совсем пьяная… Ну, едем? Или я передумаю…

В те времена целомудрие девушки, выходящей замуж, почти обязательное еще в поколении моих родителей, стало уже чем-то вроде выигрыша по лотерейному билету, всученному кассиршей на сдачу. Пацаном я слышал, как взрослые, понизив голос, обсуждали жуткий позор какой-нибудь порченой невесты, не сохранившей себя до первой брачной ночи и с позором изгнанной с супружеского ложа. Я сам видел, как гордо новоиспеченная теща, наша соседка, через пару дней после свадьбы вешала на бельевую веревку во дворе простынь с алым пятном, намеренно до конца не отстиранным, мол, даже не сомневайтесь. А молодой муж шел в общественный туалет задрав нос. И понять его можно: первая шайба в ворота незабываема!

…Страстный поцелуй, начавшийся уже в лифте, продолжился в прихожей и длился, не прерываясь, до тех пор, пока мы наконец-то не стали единой плотью. Как при этом Инна сумела открыть дверь ключом, разложить и застелить тахту, раздеться самой, стянуть брюки с меня – даже не знаю… «Есть женщины в русских селеньях!» Двухлетнее армейское воздержание – штука страшная! Меня от темени до пяток пронзил смертельно-сладостный разряд тока высокого напряжения, и на несколько мгновений я вырубился не хуже Славы.

Как убежденному стороннику креационизма мне интересно: силу, качество и своеобразие сладострастия для существ, размножающихся половым путем, Творец пробовал на Себе, выбирая такой вариант оргазма, чтобы тяга к продолжению рода стала неодолимой? Или же Он доверил это дело Адаму с Евой, для чего их создал, а потом, когда они слишком увлеклись сексом, попер из Рая? Надо бы поспросить у Свинока при встрече…

Но вернемся в ту июньскую ночь 1985-го. Первое вторжение в неведомую, а главное, желанную женщину напоминает штыковую атаку под кинжальным огнем пулеметов противника и чаще всего заканчивается сразу, тут же, на бруствере. Мы лежали с Инной рядом, тяжело дыша, и курили одну сигарету на двоих, потом она ушла в ванную, включив в коридоре свет, и я наконец огляделся: квартира большая, обставленная современной мебелью, но было и кое-что необычное: ломберный столик, латунная лампа под старинным зеленым абажуром, на стенах висели пожелтевшие дореволюционные снимки в деревянных рамках, в книжном шкафу теснились золотые корешки Брокгауза и Ефрона. Может, и вправду Инна из бывших, подумал я и обнял вернувшуюся из-под душа дворяночку. Она не отвергла мужицкие объятья, даже наоборот…

…Когда мы курили вторую сигарету, я, уже немного успокоившись, захотел из скребущего любопытства поинтересоваться, сколько же было у меня предшественников, но не стал этого делать, вспомнив вещее