Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

Нет, в незнакомое влагалище

Я, братцы, больше не ходок!

…«Лишний билетик» спрашивали внизу, у эскалатора, а от дверей «Таганской»-кольцевой я шел по плотному коридору тех, кто жаждал попасть на спектакль, не имея на это почти никакой надежды, если не считать юрких хитроглазых спекулянтов, предлагавших за червонец два места на галерке и за четвертак в партере. Кто-то из доверчивых гостей столицы не поскупился, но через минуту после сделки возопил: «Ратуйте, граждане! Они же нарисованные!» Любопытные бросились рассматривать подделку, я тоже из интереса подошел: акварель, очень умелая, тонкая, чтобы обнаружить обман, надо хорошенько вглядеться. На крик явился ленивый милиционер в рубашке, мокрой от пота, выслушал, покивал и повел пострадавшего сначала в кассу, где висело объявление, что за билеты, купленные с рук, администрация ответственности не несет, а потом в отделение для составления протокола.

В тот момент, когда из театра донесся дребезжащий звонок, судя по всему, третий, появилась Инна, она была в фисташковом трикотажном платье, идеально облегавшем фигуру, зеленых босоножках-сабо, на шее изумрудная косынка, повязанная как у стюардесс. Некоторое время она, хмурясь, выискивала меня в толпе, смотрела на часы, недоумевала, снова оглядывала безнадежных театралов, пытавшихся штурмом взять двери, так как пронесся слух, будто раздают контрамарки на стоячие места. Наконец я сам подошел к ней и спросил гнусным голосом:

– Девушка, у вас нет лишнего билетика? Он все равно не придет…

– Нет… Отстаньте… Это ты? Вот дурак! – Она уставилась на мое кашне в горошек. – Давно пришел?

– Порядочно.

– Бежим, а то опоздаем!

73. «Таганка, все ночи полные огня…»

Мы едва успели купить программку с красным квадратом в углу (привет от Малевича, как я теперь понимаю) и на свои места в партере пробирались, тревожа расфуфыренную публику. Мне показалось, в креслах сидят те же самые торгаши, что и на концерте Окуджавы. Одного лысого толстяка в велюровой куртке я точно узнал, только теперь к нему жалась брюнетка в отличие от прежней блондинки.

На сцене без занавеса и кулис была нагорожена какая-то мебель, антикварная вперемежку с тонконогими полированными ничтожествами 1960-х, а в глубоком кресле сидел задумчивый актер Вилькин и многозначительно молчал. Зрители начали поощрительно хлопать, мол, давай, пора уже, начинай! Исполнитель еле заметно покачал головой, мол, что за быдло сюда ходит – не дают артисту в образ войти.

– Посмотри назад, – шепнула мне Инна. – Видишь, мужик в том ряду? Это Любимов. Сейчас он мигнет фонариком, и начнется.

– Ты что, часто здесь бываешь? – ревниво спросил я.

– Да, раньше часто.

– И с кем же?

– Какая теперь разница.

– Никакой… – буркнул я в ответ: самому мне прежде на Таганке бывать не доводилось.

Но вот Любимов, седой грузный человек с обвисшими щеками, моргнул фонариком, и Вилькин занудил:

– «…В июле Ксения Федоровна тяжело заболела, и ее отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Федоровна, считавшая, что у нее язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и в октябре ее отправили домой, пополневшую и твердо уверенную в том, что дело идет на поправку…»

Измученные конфликтом между бескорыстием отцов и жилищно-бытовым мещанством детей, мы шли вниз к Яузским воротам, потом сели покурить в садике перед Домом научного атеизма, особнячком с шестью колоннами, и заспорили о спектакле.

– Знаешь, я не поняла, – созналась Инна. – Если они все такие честные и скромные, то почему живут в огромных квартирах, которые только идиот не разменяет?

– За преданность делу коммунизма, наверное, дали… – беззлобно пошутил я.

– У нас в дамский зал ходит Ида Марковна – очень старая большевичка. Так вот, у нее в каждом ухе по три карата и на пальце – пять. Это тоже за верность партии выдавали?

– Ну не знаю… – Я достал пачку «Шипки» и закурил.

От крепчайших армейских сигарет я отвыкал постепенно: сначала «Прима», теперь вот «Шипка», дальше я планировал, если начну зарабатывать, перейти на тридцатикопеечную «Яву» с фильтром в мягкой пачке.

– Дай затянуться! – Стригунья отобрала у меня сигарету и поднесла было к губам.

– Нет, не надо! – Я выхватил у нее чинарик и отшвырнул на газон.

– Ты чего? – опешила она.

– «Шипка». Без фильтра. И потом – целоваться с курящей женщиной то же самое, что лизать пепельницу, – ответил я фразой, в ту пору очень популярной.

– Ага, от тебя дождешься! – фыркнула Абросимова и встала. – Знаешь, Ригин, – с казала она, – если тебе неприятно курить со мной одну сигарету – шел бы ты к черту! С меня хватит. Дальше сам. И верни эти дурацкие тряпки Котомкину, побирушка! – О на удалилась с гордо поднятой головой, стройная, красивая, вся в обтяжку.

Стригунья, смело выйдя на проезжую часть, привычным жестом остановила частника, спускающегося к Котельнической набережной, и, не торгуясь, села в машину. Видно, доходы в «Чародейке» позволяли. А я потащился вверх. Красный куб, венчающий вертикальную угловую надпись «Театр на Таганке», не горел, здание стояло темное, погасшее, мертвое. Не верилось, что три часа назад тут было не протолкаться и люди гибли за лишний билетик.

Таганка, все ночи полные огня.

Таганка, зачем сгубила ты меня?

Таганка, я твой навеки арестант.

Погибли юность и талант в твоих стенах…

Ссора с Инной меня страшно расстроила, сначала я старался о ней не думать, но мыслями постоянно возвращался к нашей размолвке и сильно переживал. Я надеялся, через день-два чувство вины пройдет, но как раз наоборот: постоянно вспоминал Абросимову, неотразимую в своей прекрасной обиде и фисташковом платье. Скверно получилось: девушка писала мне в армию, встретила на вокзале, старалась развлечь, доставала билеты, наряжалась, даже целоваться предлагала, а я… Нет, так больше продолжаться не может! Надо объясниться. Но разве можно сознаться ей, почему я веду себя как кастрированный Пьеро!

– Зачем пришел? – нахмурился доктор Абовян, снова увидав меня на пороге кабинета. – У тебя без последствий. А вот дружку твоему два курса пришлось вколоть. Инфекция попалась леченая-перелеченая.

– Вы сказали, через месяц можно сдать на… реакцию Вассермана.

– Да нет у тебя ничего, Ригин! Ишь какой мнительный попался! Успокойся, живи и радуйся, только про резиновые изделия не забывай!

– Я настаиваю!

– Марфа Петровна, он настаивает… Может, ему к психиатру направление выписать?

– И правильно настаивает! Береженого Бог бережет. Жениться, видать, парень задумал. Хорошее дело! Нечего шляться, один раз проскочил – в о второй не минует. Свои яйца в одном гнезде