Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

по телику «В мире животных». Крутясь вокруг погружающегося тела, я разглядывал выпуклую грудь, пупырчатые коричневые соски, но потрогать не решался. Меня била дрожь мучительного любопытства… Я потянулся к бантику на ее бедре, но Зоя вдруг распахнула живые синие глаза, засмеялась, погрозила мне пальцем и произнесла на нашем дельфиньем языке:

– Эх ты, Юрастый, а я думала, ты меня спасешь!

От неожиданности я проснулся среди ночи и долго потом ворочался, скрипя раскладушкой. Утром, чтобы не идти со всеми на море, я сказался больным, мол, переохладился вчера, сидя в волнорезе, и в подтверждение вполне натурально покашлял. Показаться на пляже я боялся, опасаясь, что меня моментально узнают и будут, гогоча, показывать пальцами, а возможно, и дразнить. Кроме того, наши ребята вполне могут для профилактики навешать мне за вчерашний кипеж и замурованный теперь по моей вине лабиринт. Короче, нарываться не стоило, пусть остынут.

– Ладно, переохлажденный, оставайся и лечись, – разрешил Башашкин, посмотрев на меня с пониманием.

– И вчерашнюю вермишель доешь! – приказала, глядя мимо, Батурина.

Я покорно кивнул, понимая, что мой давешний проступок не может остаться без сурового наказания и мне еще долго придется расплачиваться за него, возможно, даже после возвращения в Москву. Проводив их, я полистал «Женскую честь», но лишний раз убедился, что искать в этой книжище «взрослые места» так же бессмысленно, как подводную лодку в степях Украины. Выглянув в окно, я заметил Мишаню, он никуда теперь не ходил, чтобы не оставлять без присмотра искалеченную «соньку». Неля зачем-то устроила с утра генеральную уборку в избушке. А растрепанная Нинон на доске гладила постельное белье старым чугунным утюгом. Крышка с ручкой у него откидная, и внутрь засыпают раскаленные угли, чтобы он подольше не остывал. Но казачка этого не делала, так как однажды прожгла брызнувшими искрами новую сорочку Сандро, а тот устроил дикий скандал. Хозяйка просто время от времени нагревала утюг на керосинке, давая себе заодно отдых. Ловко елозя чугунной подошвой по скомканным простыням и оставляя на них широкие гладкие полосы, она время от времени набирала в рот воды из эмалированной кружки и пшикала на сухую, хрустящую от крахмала материю.

Я усталой походкой спустился вниз и сел завтракать, начав с бутерброда и чая, в который тетя Валя явно опять сыпанула щепотку соды, дававшей заварке «вторую жизнь». Этой хитрости много лет назад ее научила проводница поезда «Москва – Сухуми» в обмен на рецепт воздушного теста. Такой многоразовый чай называют «китайкой».

– Оклемался, нырок? – спросила Нинон, увидев меня.

– Вроде бы.

– Как спина?

– Лучше.

– А чего на пляж со всеми не пошел?

– Болею. Переохладился.

– Оно и видно. Хлипкие вы, москвичи. Вон у нас на Кубани парни осенью раков ловят, полдня в холодной воде по самое некуда стоят, и хоть бы хны! Ну ты, охламон, вчера дал шороху!

– Так уж получилось. Не рассчитал…

– А если бы утоп?

– Ну не утонул же.

– Дуракам везет. Не знаешь, куда Ларка вечером намылился?

– Не знаю, – соврал я. – А что такое?

– Полтинник на парикмахерскую взял, трусы новые попросил…

Подошел Мишаня, прижимая к груди раскуроченный магнитофон, ноющий битловскими голосами. Он некоторое время смотрел на то, как я мучаюсь с вермишелью, торчком стоявшей на дне сковородки, и предложил свою помощь. Через три минуты чугунное дно блестело – мыть не надо.

– Может, у тебя глисты? – задумчиво предположил я.

– Нет, проверяли. Просто я расту. Как ты думаешь, Агеич «соньку» увезет или здесь оставит?

– Скорее всего, увезет. Дорогая вещь…

– Без музыки плохо будет.

– Радио слушай!

– Там совсем не то поют.

– Вернулись они из Гульрипши? – спросил я.

– Ночью прикатили, пьяные. Весь дом перебудили. Не слышал?

– Нет. Я устал.

– Понятное дело…

– А где они сейчас?

– Дрыхнут. Агеич вставал, выпил баллон мацони, дал матери денег, послал на рынок и снова завалился. Тебя еще не били?

– За что?

– За вчерашнее.

– Нет.

– Готовься! Хочешь я Каринку попрошу, она поговорит с Аланом, и он тебе вполсилы врежет.

– И что ты за это хочешь?

Мишаня грустным, ненаевшимся взором показал на хлеб и масло. Но тут, отвлекая внимание от еды, на крыльцо из избушки вышла Неля, она тащила большой фибровый чемодан с металлическими наугольниками. На голове была газовая косынка, в руке – белый плащик. И еще я заметил, что лицо у нее сегодня какое-то раздетое: ни пудры, ни помады, даже брови у официантки оказались не темные соболиные, а светлые, почти незаметные.

– Нелька, ты же завтра хотела?! – ахнула казачка, от удивления проглотив воду, которой собиралась пшикнуть на белье.

– Лучше сразу, а то еще передумаю.

– А как же в ресторане?

– Пока взяла за свой счет, там посмотрим.

– Додику что передать?

– Ничего. Привет семье!

– С них, кобелей, всё как с гуся вода. Уши заткнули! – рявкнула хозяйка, заметив, что мы с Мишаней слушаем раскрыв рты.

– Ладно, Нин, сама виновата, знала, что дети бывают.

– А с этим-то что будешь делать? – Она кивнула на ее живот.

– Не решила… Недели две в запасе есть… Может, и оставлю. Не девочка – пора уж.

– Ну, присядем, подруга, на дорожку!

Они устроились на лавке и замерли, словно отсчитывая про себя ровно столько секунд, сколько положено по примете, чтобы путь был легким. Потом они разом встали и пошли к калитке:

– Напиши, как устроишься.

– Ладно.

– Мишка, бросил бы ты свою шарманку и помог тете Неле чемодан до вокзала дотащить!

– Мне двор велели мести.

– Ну, смотри, поганец, а то я пироги поставила.

– Ладно, давайте…

Женщины обнялись, почеломкались и прослезились.

– Догулялась, шалава! – бурчал обжора, волоча чемодан и, судя по интонации, повторяя слова Машико.

…Я взял с собой ласты, маску, трубку, пику и на всякий случай захватил садок, надел красную майку, так как свежие царапины на спине и животе побаливали. По тому, как из-за заборов глядели на меня, здороваясь, соседи, стало ясно: весть о вчерашнем происшествии до них еще не докатилась, и только старик Овас, сватавшийся в молодости к старухе Асмик, мне подмигнул, но вроде бы без всякой задней мысли, а так, из предсмертного озорства. Настроение улучшилось. Я спустился с пригорка и пошел вдоль железной дороги. На шпалах стояли голые по пояс работяги и, сострадая, смотрели, как Диккенс, бугрясь могучими мышцами и багровея от натуги, подтягивает метровым ключом гайки на стыках рельсов. Стараясь остаться незамеченным, я перебежал пути, а потом и шоссе, дождавшись безопасного промежутка между машинами с генералиссимусами на лобовых стеклах.

До укромного пляжа было недалеко, примерно с километр, я шел вдоль сплошных заборов. По их качеству