Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

лодки, но он лишь покачал головой и вздохнул. Никого из нашей ватаги я поблизости не заметил, значит, наказание за вчерашнее позорное малодушие откладывалось.

Батурины с Лиской играли в подкидного дурака. Колоды с открытым козырем уже не было, вверх рубашками внахлест лежали отыгранные карты, и кон шел к концу. Судя по выражению лиц, удача, как всегда, сопутствовала тете Вале.

– Поймал чего-нибудь? – без интереса спросила «сержант Лидка», выкладывая перед Башашкиным две черные семерки.

– Резинка порвалась, – ответил я, решив не рассказывать про огромного лобана, все равно никто не поверит. – Пойдем, окунемся!

– От этого дети бывают! – загадочно пошутил дядя Юра, отбиваясь девяткой и десяткой. – Дай доиграть.

– Хватит чепуху-то при детях молоть! – рассердилась Батурина и подкинула ему до кучи девятку червей. – В карты лучше смотри, остряк-самоучка!

– Садись, Пцыроха, сейчас закончим, а потом двое на двое сыграем. – Он стегнул валетом, тут же получив до кучи еще двух «мальчиков».

– Быть тебе дураком! – пообещала ему жена.

– Эх, не везет в картах – повезет в любви! – воскликнул Башашкин, отразив подкидную атаку дамой и королем. – Бито?

– А вот и нет! – хихикнула Лиска и, опередив тетю Валю, бросила на покрывало бубновую десятку.

– Стой! Забери! – дернулась Батурина.

– Карте – место! Эх, не было козырей и это не козырь! – хохотнув, дядя Юра хлестнул по десятке бубновым валетом и, торжествуя, показал пустые руки. – Я вышел!

– Ты ж ему влистила, коза! – упрекнула она. – Теперь держись! – И зашла с двух дам – трефовой и козырной.

Отбиваться бедняжке было нечем, и вскоре тетя Валя тоже пошевелила пустыми пальцами, показывая, что вышла из игры.

– У дурака полна рука! – констатировал Башашкин, вставая. – Ну что, племяш, на перегонки?

– Угу! – Я вспомнил кино про разведчиков, там секретной информацией они обменивались во время заплыва подальше от берега и чужих глаз.

Барабанщик вскочил на ноги, сделал руками несколько физкультурных рывков и втянул живот, отчего тот не уменьшился, а лишь изменил форму. Прикинув, где барахтается поменьше народу, дядя Юра разбежался и обрушился в Черное море. Он шел тяжелым брассом, то исчезая в воде, то вновь появляясь на поверхности. Поначалу я едва поспевал за ним торопливыми саженками, но потом обогнал и первым ухватился за красный буек, плясавший на волнах.

– Ну и что стряслось? – спросил он, отдышавшись.

– А как ты догадался?

– Если бы ничего не случилось, ты после вчерашнего сюда бы не сунулся. Не бойся, пацаны тебя не тронут. Я с ними поговорил. Или тронули все-таки?

– Нет… Не в этом дело… Мурман увез Добрюху и сестер Бэрри.

– Что значит – увез? – нахмурился Башашкин. – Куда? На чём?

– На «Волге» и на газике.

– Откуда увез?

– С Голого пляжа.

– И что с того?

– Ты не понял, он их похитил!

– С чего ты взял? Начитался про женскую честь? Может, он их кататься повез? – усмехнулся Батурин, но глаза у него были испуганные.

– Когда приглашают прокатиться, в машину насильно не заталкивают и не бьют. Знаешь, как ему навешали!

– Давно?

– Полчаса. Надо в милицию!

– Ты ничего не видел, понял? С Мурманом народу много было?

– Четверо.

– Дела-а!

– Надо в милицию! – повторил я, чувствуя себя бесстрашным Тото.

– Какая милиция! Сами разберутся. Здесь, Тупася, нет советской власти. У Мурмана всё схвачено и оплачено, тут все родственники и кунаки. Лучше в их дела не соваться. Ты точно никому об этом не говорил?

– Нет.

– Ни слова! Тут длинные языки быстро укорачивают. Тебя там никто не заметил?

– Нет.

– А из своих вещей ты ничего на берегу не оставил?

– Нет. Наоборот.

– А именно?

– Я с собой Иннину босоножку захватил, она потеряла, когда их…

– Зря! Никому не показывай. Возвращаемся. Я ничего не слышал. Ты ничего не видел. Ясно?

– Ясно. Но…

– Никаких но!

– А если их убьют?

– Типун тебе на язык! Надо вызывать Сандро. Только он может отговорить Мурмана.

Мы поплыли назад. Я взял немного левее, ближе к злополучному волнорезу и нырнул: даже без маски было видно, что на месте дыры, куда я вчера забрался навстречу своему позору, теперь свежая кладка камней, еще не обросших зеленым бархатом и бурыми водорослями. Различил я даже рифленые прутки арматуры. Расплывчатые силуэты карагёзов толпились возле неизвестно откуда взявшейся стены, любопытные карасики обсуждали, наверное, возмутительное новшество. Когда мы вышли на берег, дядя Юра стал энергично вытираться полотенцем, и я, глядя на него, тоже.

– Вы куда это? – подозрительно спросила тетя Валя.

– По делам… Надо… Тут недалеко.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Вы пока полежите, перекиньтесь в картишки, может, Лиска отыграется… – заюлил Башашкин.

– Какие у тебя на отдыхе дела? – изумилась Батурина. – Или снова за старое?! В реанимацию захотел? Обо мне подумал?

– Нет, Валюша, тут совсем другое. Потом расскажу…

– Нет, сейчас!

Дядя Юра бросил на меня смущенный взгляд, мол, влипли мы с тобой, племяш, но лучше, наверное, поделиться тайной со своей законной половиной, чем рисковать миром и покоем в семье. Я в ответ незаметно кивнул, мол, все понимаю и согласен с таким решением: деваться некуда. Еще были свежи в памяти жуткие скандалы времен его пьяных загулов, когда бедная тетя Валя, опасаясь буйной хмельной ревности мужа, пряталась по соседям, даже скрывалась у нас в общежитии. «Неторпедированный» дядя Юра с проклятиями ломился к нам в дверь, навстречу ему выходил Тимофеич с манеркой чистого спирта и двумя гранеными стаканами, они удалялись во двор, «под грибок», для серьезного мужского разговора, во время которого бузотер ослабевал, засыпая богатырским сном, и его укладывали где придется. Но утром военный барабанщик вскакивал, умывался и бежал на развод, даже если с похмелья путал кокарду с пряжкой. Дисциплина есть дисциплина. Теперь он изменился до неузнаваемости – другой человек. Однако потрясения прошлого не прошли даром, а добил тетю Валю ужасный случай. Как-то она поздно возвращалась с работы, срочно допечатывала квартальный отчет Главторфа, но в пьяной фантазии Башашкина сверхурочное задание преобразилось в шуры-муры с начальником Гурко, в итоге Малый и Большой Комсомольские переулки до улицы Богдана Хмельницкого оказались усеяны тетиными вещами, выброшенными в окно с третьего этажа. На асфальте валялись пальто, платья, шляпки, перчатки, жакеты, белье, чулки, тюбики помады, похожие на отстрелянные гильзы… Мы в ту ночь гостили напротив, у бабушки Ани, так как в общежитии у нас морили клопов и надо было проветрить помещение. Лиду и отца срочно вызвали собирать выброшенное добро, я увязался с ними. О, эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами! От страшного потрясения бережливая до скаредности Батурина поседела за одну ночь и попала в больницу с