Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

Однажды Валерка увидел на столе у Вадика пластинку Муслима Магомаева и радостно сказал:

– Вот это певец! У меня дома все его слушают.

Серёжка, хоть учился уже в третьем классе, ничего не знал про Магомаева, но знал группу «Синяя птица». Ему очень нравилась песня в их исполнении «Мамина пластинка» и другие тоже.

Юрка Арбузов был хулиган из хулиганов. И вот, заметив Вадика, Валерку и Серёжку, он стал обкидывать их камнями.

Когда камень угодил в спину, то от жгучей боли у Серёжки потемнело в глазах. Он стал оседать на корточки, а после и вовсе завалился в траву. Юрка, Мишка, Колька, Олег и другие догоняющие мальчишки, лишь поглядев на лежащего и стонущего Серёжку, побежали дальше. Вадик целый день прятался где-то с Валеркой. Когда боль утихла, Сергей потихоньку пошёл домой. Его догнал Юрка:

– Если мамке расскажешь – убью. Понял, щенок?

Хулиган был старше Серёжки на четыре года. И вдруг Юрка сказал:

– Ладно. Хочешь, рогатку тебе сделаю, ни у кого такой не будет? Но ты мне яблок вынесешь, я видал, твоя мамка купила.

Серёжка очень хотел рогатку и согласился. Но всё время переживал, как там Вадька с Валеркой.

Юрка вскоре стал бить Вовку из соседнего барака. Ни за что, просто бил, и всё. Вовка громко плакал. Выскочила Вовкина мать, стала ругать Юрку, а тот огрызался и при этом ехидно улыбался, осторожно, словно волк, отступая к своему бараку.

Вскоре он сделал Серёжке рогатку, и тот вынес Юрке целую сетку яблок. Когда мама Настя, вернувшись с работы, спросила, где яблоки, Серёжа соврал, что съел их. Мама, к радости мальчугана, совсем не ругала его. А когда пришла соседка Люба и рассказала, что все барачные дети едят яблоки, громко рассмеялась.

Серёжка так ни разу и не стрельнул из рогатки – ему было жаль птичек, и совсем скоро рогатку у него украли.

В кинотеатре «Октябрь» показывали фильм про индейцев, и вскоре все барачные дети обсуждали и пересказывали друг другу «Оцеолу», «Виниту», «Чингачгука Большого змея». По сотне раз повторялись имена отважных индейцев! Олег Бутылкин даже пробовал драться, как индейцы, и у него получалось.

Перед тем как Валерке уехать в центральный Братск, Вадик с Серёжкой в последний раз побывали в его бараке. Они залезли под барак и поползли. В каждой барачной комнате была сделана крышка в подпол, но подпола не было, а было пустое пространство, по которому теперь ползли друзья. Валерка открывал ту или иную крышку, здоровался с жильцами, ему кричали: «Здорово, Валерка», – четвероклассник улыбался, и они передвигались дальше, пока не доползали до Валеркиной комнаты.

На следующий день Вадик с Серёжкой глядели, как плотники начали разбирать барак, в котором ещё вчера жил Валерка. А ещё через несколько дней бульдозер всё разравнял, как будто и не было на белом свете этого барака. А Серёжка всё думал о пластинке с певцом Магомаевым.

В то время у многих были проигрыватели. И друзья стали слушать Магомаева.

Вскоре мальчишки подросли. Бараки снесли, все переехали в новенькие пятиэтажки и девятиэтажки. У Вадика мама стала сильно выпивать, и бабушка с Украины позвала его жить к себе. Надо было ехать в дальнюю дорогу в приличной одежде, и Вадик занял денег у мамы Сережки, тёти Насти. Все три друга – Вадик, Эдик и Сергей – купили себе одинаковые пиджаки.

Вадик уехал на Украину, и вскоре маме Насте прислали деньги за пиджак. Она только всплеснула руками:

– Вот ведь Вадик! Какой честный мальчишка. Ничего бы страшного не было, если бы и не прислал. Чай, не обеднели бы.

Слово «чай» в Настиной деревне использовали и как слово «чай», и как слово «наверно». Об этом Серёжка знал – потому как уже владел двумя языками – деревенским и городским.

А Юрка Арбузов всю оставшуюся жизнь сидел по тюрьмам.

Эдик, как и его мама, работал на железобетонном заводе, теперь он охраняет Братскую ГЭС. Они с другом Сергеем – люди предпенсионного возраста, и, если бы не злосчастная пенсионная реформа, были бы уже на пенсии.

Сергей, вспоминая холодный барак и пластинку Магомаева, пишет этот рассказ. А вдруг его кто-то прочтёт? Ведь это не только история Братска, но и летопись страны в судьбах отдельно взятых мальчишек.

Светкин Северный поход

В сибирском городе Братске стоял месяц сентябрь. Знамо дело, он по всей земле стоял, только это же о детишках рассказик, так, стало быть, надобно немножечко загадочно писать. И может такое случиться, что от этой самой загадочности человечкам малым и большим интереснее будет читать…

Было это уже в далёком-предалёком тысяча девятьсот семьдесят втором году. В один из дней Света принесла в детский садик подаренный ей родным дядей Колей компас. Дядя её был капитаном дальнего плавания. Рассказывал он Свете, что ходит по всему бескрайнему Северу на большом корабле, видел больших китов, косаток, белых медведей, моржей, пингвинов. Светка тут же попросила дядю Колю, чтобы он взял её с собой, рассказала любимому дяде, что очень хочет погладить косаточку по голове, накормить конфетками и напоить чаем с брусничным вареньем, которое она любит. Ведь мама его делает ягодка к ягодке, с сиропом. Девочка смело говорила, что возьмёт большую деревенскую деревянную ложку и будет кормить косаточку.

Капитан долго смеялся, слёзы прямо-таки ручьём лились с его глаз, и наконец сказал:

– Света, племяшка моя золотая! Рассмешила ты меня крепко. Косатки – они же большие, плавают в ледяной воде, их точно никак не погладишь.

Расстроилась девочка, и капитан дальнего плавания вдруг и подарил, увидев детскую печаль, племяннице компас. Светка от неожиданности перестала расстраиваться, открыла рот от удивления, затем подержала маленько в ручонках своих компас, поглядела на красивые стрелки и протянула руки обратно, тихо говоря при этом дяде:

– Как же ты, дядя Коля, без компаса будешь по Северу ходить, заблудишься, а мы тут будем за тебя переживать. Ты вот когда долго писем не пишешь, мамочка моя знаешь, как плачет! Говорит, не случилось ли чего с братом.

Рассмеялся капитан, а просмеявшись, ответил:

– У меня на корабле большой компас есть, а этот маленький, я тебе на добрую память привёз. Вы с мамой, когда от меня долго писем нет, старайтесь не переживать. С корабля ведь письмо не отправишь. И когда сильно загрустите, поглядите на компас, и вам непременно станет полегче. А в этот самый момент я, может быть, буду есть борщ или