Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

Стояли большие тарелки с винегретом, жареным минтаем, солёное сало, картофельное пюре, тушёное мясо, холодец, солёные огурцы, помидоры, килька солёная и в томатном соусе. Мы были несказанно рады, ели и пили с огромадным аппетитом, какой бывает только в молодости.

Как-то летом мы с Сашей сели у него перекусить, он наливает окрошки, я пробую и чувствую, что не ел такой ещё. Моя мама всегда готовила из домашнего либо бочкового кваса. А Саша рассказывал, что его мама приготовила из обычной воды с добавлением уксуса. Вода наша ангарская вкусная, уплели за милую душу.

Однажды я снова был у Саши. Пришла из школы младшая его сестра, Настенька, и спрашивает:

– Кто всю кашу съел?

Старший брат Саши, Слава, сознался, что он. Их родители тогда ещё не вернулись с работы. И Настенька грустно сказала:

– А я чего буду есть?

Но такое было редкостью. Светлана Владимировна готовила очень вкусно, так жарить минтай у меня никогда не получалось, у неё он был потрясающим, и мне не забыть этого, покуда буду живой, так уж мы устроены – люди советской эпохи…

Я уже был на пенсии, когда мне сообщили, что Светлана Владимировна умерла. Несколько лет назад не стало и отца Саши. Я позвонил другу, выразил соболезнование.

Саша спросил:

– Ты будешь на похоронах?

– Конечно, буду с женою.

За поминальным столом один добрый мужик, у которого родители тоже были глухонемыми, рассказал мне, почему дети глухонемых разговаривают. Оказывается, если кто с рождения глухонемой, то дело с его детьми обстоит хуже, могут и дети тоже не разговаривать или плохо говорить, а вот у тех, кто перенёс инфекции или осложнение после гриппа и оттого потерял речь, рождаются дети, которые говорят… Такими были родители моего друга, воспитавшие троих прекрасных, добрых детей, а нам – друзей.

Жизнь есть жизнь.… Почти все мы уже перехоронили своих родителей, моя мама ушла от ковида, а сколько силы в ней было! На вид маленькая, худенькая, а я не успевал за ней картошку подкапывать. Мама работала бетонщицей, крановщицей, такою же сильной была и Светлана Владимировна. Саша за поминальным столом так и сказал:

– Мама наша была сильной, всё работала и работала, как раб, и всё – ради нас.

А после заплакал. Саша и сам очень сильный, а тут стоял и плакал. Плакали Слава и Настенька, многие плакали, вспоминая своих родителей. Святое это всё, святое… Я закончу рассказ своим стихотворением, и оно, с точки зрения поэзии, может, ничего не стоит, но писал я от души, потому и привожу:

За лесом тянется погост

На полотне земли от снега белом.

Душою понимаю, чахлым телом,

Как человечий век непрост.

Когда родители в могилках спят,

Сиротство в сердце ощущаем.

А годы! Им чего? Они летят!

И вот теряем близких – вот, теряем.

Иди и помяни его во храме.

Иль дома за помин души налей.

И вспомнишь об отце, о маме.

Быть может, станет на душе теплей.

Пока живёшь на белом свете.

Где грусть, любовь с тобой живут.

О Боге надо думать! Об ответе.

Семья, друзья, тебя спасут.

На полотне земли от снега белом.

За лесом тянется погост

Душою понимаю, чахлым телом.

Как человечий век непрост.

Сколько пятиэтажек в сопке?

Барачные мальчишки Серёжка и Эдик несли свои лыжи за дядей Володей. В валеночках было так хорошо и тепло их молоденьким ногам, что мальчишки чего-то щебетали, дядя Володя поглядывал на мальчишек и о чём-то, по-доброму ухмыляясь, думал.

Мороз в Братске давил за двадцать, и для ноября считалось это тепло. «И почему в выходной отцу дома не сидится? Ел бы борщ из своей любимой железной солдатской тарелки, смотрел телевизор. Как теперь на такую огромадную сопку заползти?» – думал Эдик.

У Серёжки отца не было, точнее, был, конечно, но уехал жить в Бурятию. Сереже тоже не очень-то хотелось лезть на такую огромную, заваленную снегом сопку, но, к счастью для мальчишек, в их маленьких организмах было довольно много силы. Об этом они не задумывались, но думал об этом дядя Володя: «Надобно детей тренировать, иначе хлюпиками вырастут, а Сибирь таких не любит, таких никто не любит».

Немного подумав, дядя Володя добавил к своим размышлениям: «Да нет, и таких любят, у нас в России всех любят».

Еле-еле добрались до половины сопки, отдыхали по дороге два раза. Издалека, где они жили в своих бараках, сопка казалась большущей и высокой, но теперь вроде бы уменьшилась. Мальчуганы радовались этому, но не понимали, почему всё же так происходит.

– Пап! А мы думали, сопка намного больше, а когда пришли сюда, то она не такая уж и большая, почему так получается?

Отец хитро улыбнулся:

– Мы сопку видели из бараков, а местность тут такая, что постепенно от самой Ангары в гору идёт. Потому и кажется, что очень высокая сопка. Теперь не так страшно, прорвёмся, гвардейцы!

Эдик размышлял: «Ага! Лучше бы борщ мамкин ел. Батя мой, блин, спортивный такой».

Пока шли по ровному месту, мальчишечьим телам в их пальтишках было, несмотря на мороз, жарковато. Они заметно устали, теперь было впору расстегнуться, и Эдик стал расстёгиваться, но отец строго окрикнул:

– Ну-ка, застегнись, мигом прохватит!

Эдик нехотя снова застегнул пальтишко. Серёжка же и не хотел расстёгиваться. Он часто болел, и пуще всего ему не хотелось расстраивать маму: снова на больничном с ним будет сидеть, а она так любит на заводе управлять краном.

Мама часто брала сына с собою на работу, жалела, – Серёжке приходилось часто спать в их барачной комнате одному. В бараке было шестнадцать комнат, и всех, кто там жил, мальчик хорошо знал. Сережке очень хотелось братика или сестрёнку, чтобы не спать одному. Мамочка работала в три смены, и когда Сережка спал в кабине крана, ему это нравилось, несмотря на цеховой производственный шум.

Однажды, когда он долго болел, мамочка вдруг дала ему солёный огурец, и Сережка быстро съел его. Мама тут же убежала в магазин и купила целую банку с огурцами. Серёжка, к маминой радости, съел тогда целых четыре огурца и две картошины в мундире.

Дядя Володя – здоровый, спортивный мужик, приехавший на стройку Братска с далёкой Брянщины. Каждый год дядю Володю забирали на военную переподготовку. Хитро