Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

раньше, если стаж позволяет. А стаж у меня сорок лет: работал с шестнадцати лет на железобетонном, потом на отопительном заводах, работал сварщиком, слесарем, стропальщиком, сторожем, регион наш относится к северным… Но пенсия маленькая, я не жалуюсь, на хлеб теперь есть, и, главное, жена рада…

И хоть посёлок наш большой, всё же во многих домах пришлось мне побывать. В советские времена, известно, люди общались намного больше, чем сейчас, общались вживую, ныне – большинство по телефону. Боже! Как же это уступает именно живому общению! Вот сидит перед тобою внук и с тобой разговаривает, но он – на экране компьютера, нет, нет и нет, не то это, ей-богу! Хочется обнять, пощупать худенькие плечики, поговорить, увидеть живой взгляд, чтобы звенел голос внука в деда с бабушкой квартире, словно колокольчик, причём как можно чаще звенел…

Остановился возле двухэтажного деревянного дома, крыши нет совсем, горел этот дом летом, окна выбиты. Иду дальше, но сердце велит остановиться возле окон квартиры, тоже с выбитыми теперь стёклами оконных рам. Там жил мой знакомый дед Тимофей. В памяти оживает его рассказ: «Толик! Помню, с парнями на коней – и невест своих уворовали, а они и не против были, ну, шутили так, конечно, дальше свадьбы, всё чин по чину. Жили в деревне, тут не так далеко, несколько сотен километров отсюда. Всё умели делать, куда деваться, а я трактористом был. Мужиков война проклятущая повыбила. Вдовы звали, просили мужскую работу сделать, а какая она мужская? Всё наши женщины умели. Так вот, поможешь, к примеру дров наколоть, сам же их до этого привёз на тракторе в санях, или крышу подлатать. Смотришь, хозяйка тащит выпивку, я только стакан выпивал бражки или самогонки, мутная самогонка была, несильно крепкая, с картошки мёрзлой гнали, сахар жалели, жизнь небогатая, водка редкость тогда была, да и жалели её тоже, только если большие праздники или большое событие какое, тогда только хозяйки водку выставляли. Ну, к примеру, сын из армии вернулся, как не отметить? Я всегда хорошо закусывал, неважно чем, хлеб – так хлеб, капуста квашеная, сало солёное, ел хорошо, аппетит был будь здоров. И, главное дело, больше не хотелось выпивать, хоть и предлагали, знал, что дома работы невпроворот. Эх! А вот многие парни к спиртному пристрастились, много погибло от выпивки, кто на тракторе перевернулся, кто замёрз, у кого сердце отказало, беда в том, лишнее выпивают, вот и погибель наступает, у всякого разное время, но погибель, бывает, и семейная, всё идёт в разлад, мне жалко парней, а потом мужиков таких было, больные они на разум становились. Эх! Поползаешь под трактором, ремонт техники, интересно всё, да своими руками, смотришь, мать честная, а телогрейка уж дыроватая, да не в одном месте, придёшь домой, упадёшь от устали, а утром, глянь, все дыры заштопала маманя, ну, матеря наши, они все святые. Потом женился, трёх дочерей мне моя жена родила, ради них и жил, все ведь так, ради детей, живут, потом строил Братск. Я теперь, Толик, редко в гараж хожу, лет много, однажды иду из гаража и упал, лежу, силы подняться нет, зима, мороз, ну всё думаю, Тимофей, загибну ныне. А чё удивляться, намного меньше народу стало в Братске, кто от катанки помер, от наркотиков, но ведь и уехали многие в девяностые, а про деревню даже говорить страшно, сердце замирает, ну, останавливается прямо, как подумаю, эх, и поработали мы на славу, так и было. Так вот лежу, замерзаю, и ни один человек мимо не прошёл, вечер уже был. Помню, снежинки падают, искрятся, там недалеко фонарь горел, вот и отражались снежинки, опять же думаю, не зря Братскую ГЭС строил, вон фонари кругом горят для людей, а помирать неохота, а куда деваться. Ну, Бог спас, еле-еле отудбил, поднялся, пришёл домой, долго, видать, провалялся. Жена в слёзы, ну, думаю, теперь я не ходок в гараж, теперь внуки за картохой ездят. Нынче новое поколение избаловалось, компьютеры, сотовые телефоны, часто думаю, если бы их в нашу жизнь перебросить, загибли бы, мы посноровистее были, редко кто болел, а ныне слабаки. У нас одна работа была, и конца ей не было, дрова, сено, трактора, коровы, это чтоб осилить, адский труд надобен. Ну, правда, брось их в нашу тогдашнюю жизнь, всё конец им, а нам болеть неколи было, надсада, вот наша жизнь, но и девок любили. Интересно Господь сотворил всё на белом свете, вот, к примеру, парня и девушку взять, а меж ними любовь, и такой интерес к жизни возникат, а там когда детишки к примеру пойдут, тоже интересно. Вот сейчас по телевизору показывают людей, те говорят, скучно жить, депресия, мне никогда не было скучно жить, гляну на жену, а по сути-то мы кто, дед да бабка, а я наглядеться на неё досыта до сих пор не могу, а они – депрессия, чё-то они не поняли о жизни. А вообще в колхоз да на трактор всех тех, кто скучает, на комбайн – и излечат тоску. Когда своими руками зерно вырастят, когда их жёны хлеба из этих самых зёрен напекут, поели ба, вот и радость всамделишная, вкуснее такого хлеба не отведать. Ныне у молодёжи запросы большие, но кто она, молодёжь? Это наши внуки, правнуки, надо всем нам думать о том, чтобы хорошими людьми они выросли, вот задача всех задач… А так-то народ у нас хороший, добрый, а ежели сволочь какая где завелась, так она по штатному расписанию положена, ну, чтобы мы шибко не расслаблялись, чтобы понятие имели, где добро, где зло, ох, и раскалякался я с тобою, Толька».

Умер Тимофей спокойно, не мучаясь.

Когда Тимофей был ещё более-менее в порядке, книгу я ему подарил свою, где есть рассказ о нём. И рад я тому. Во время войны, в 1943 году, четырнадцатилетнему Тимофею как труженику тыла за высокие показатели в труде была вручена медаль и живая овца. Пришёл он с медалью домой, привёл овцу, дед его заплакал.

Писал в газете «Сибирский характер» о Тимофее и мой друг-журналист Сергей Маслаков. Так дочери Тимофея чего учудили: принесли две бутылки коньяка, говорят мне: одну другу твоему, одну тебе, наш отец заслужил, чтобы о нём в газете написали, но до вас никто не писал, я было отказался от коньяка, но крепко настояли.

Я специально подбирал для Сергея людей-братчан, о которых никто не писал, не любил и до сих пор не люблю, когда хвалят одних и