Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Я придерживалась мнения, что в этом проявляется его чуткость, то есть скорее нежелание без необходимости причинять боль, чем чувство страха само по себе. Откровенно сказать, меня удивляло, что Хочитл в этом деле стоит на моей стороне, а не на стороне законной жены.

Иногда мы ходили гулять в парк с маленьким Франсом. Однажды пришёл математик, и мы пригласили их ужинать. Собственно, математик не рвался проводить время в компании, но Хочитл давно ныла, и я решила, что лучшего случая их познакомить мне не предоставится. Я первый раз принимала гостей в своём доме, первый раз ощутила себя хозяйкой, и хотя само по себе угощение было более чем скромное — большая миска салата, сыры и вино, — зато Хочитл и Рекена пришли минута в минуту, нарядно одетые, Хочитл в лучшем платье. Не могу не признать, математик старался, он лез вон из кожи, чтобы произвести хорошее впечатление, за что я ему благодарна. Но то ли еды было мало (сама я в те дни бесконечно сидела на всяких диетах, считала калории), то ли, напротив, вина слишком много — факт тот, что вечер провалился с треском. Как только за моими друзьями закрылась дверь, математик сказал: паразиты, сидят на шее у общества, парализуют всякое движение вперёд, из-за них в стране такой застой. Я сказала, что ничем не отличаюсь от них, но он возразил, что напрасно я такого низкого о себе мнения, я хоть учусь и работаю, а эти бездельники. Неправда, они поэты, возмутилась я. Математик взглянул и несколько раз, на все лады, повторил «поэты! поэты!». Бездельники и негодяи-родители! Где это видано, бросить ребёнка и уйти в гости? Есть себе, пить, пока он там один! Ночью, когда мы занимались любовью, мне представился маленький Франс, как он спит в комнатке под нами, пока родители хлещут винище и наедаются сыром. Внутри стало пусто и безответственно. Буквально через день-два после этого Рекена сообщил, что Улисес Лима вернулся в Мехико.

Я как-то сидела, читала, вдруг слышу: Хочитл вызывает, как у нас было условлено, стучит в потолок палкой от швабры. Я высунулась в окошко. Здесь Улисес, хочешь спуститься? Я спустилась. Улисес и вправду сидел у них. Никакой радости это у меня не вызвало. Всё, что он и Белано для меня значили, осталось где-то далеко позади. Он рассказывал о своих путешествиях. Мне показалось, сплошная литературщина. Пока он рассказывал, я не выдержала и села на пол играть с маленьким Франсом. Потом Улисес сказал, что идёт повидаться с братьями Родригесами, и позвал нас с собой. Мы с Хочитл переглянулись. Если хочешь, иди, — сказала я, — я посижу с ребёнком. Уходя, Улисес спросил, как поживает Анхелика. Она дома, сказала я, позвони ей. Не знаю почему, но в целом я встретила его как-то враждебно. Уходя вместе с ним, Хочитл мне подмигнула. В тот вечер математик так и не пришёл, маленького Франса я покормила у себя, потом спустились к ним в комнату, надела ему пижамку, уложила в постель, и он быстро заснул.

Я взяла с полки книгу и села читать у окна, где по улице Монтес проезжали машины с включёнными фарами. Я читала и думала, думала.

В двенадцать ночи вернулся Рекена, Спросил меня, что я здесь делаю и где Хочитл. Я объяснила: Хочитл ушла встречаться с реальными висцералистами в доме у братьев Родригесов. Проверив сына, Рекена спросил, ужинала я или нет. Я сказала, нет, как-то забыла, но ребёнок покормлен, пусть он не волнуется.

Рекена открыл холодильник, вытащил маленькую кастрюльку и поставил её на огонь. Это был рисовый суп. Он спросил, хочешь? На самом-то деле я больше всего не хотела опять возвращаться в свою одинокую комнату, поэтому я согласилась: ну, налей немного. Мы говорили вполголоса, чтобы не разбудить маленького Франса. Он спросил, как твои танцы, как твоя живопись. Рекена бывал в моей комнате только однажды, в тот раз, когда я пригласила его и Хочитл на ужин, и ему понравились мои работы. Нормально, — ответила я. А со стихами? Я давно не пишу, призналась я. Я тоже, сказал на это он. Суп был очень острый. Я спросила, всегда ли Хочитл так готовит. Постоянно, сказал он, у них, наверно, в семье так было принято.

Какое-то время мы просто молча смотрели друг на друга, на улицу, на постель Франса, на плохо покрашенные стены. Потом Рекена принялся говорить об Улисесе и его возвращении в Мексику. У меня жгло во рту, в животе, а потом я заметила, что горит и лицо. Я думал, он навсегда осядет в Европе, слышала я голос Рекены. Не знаю почему, в этот момент я подумала про отца Хочитл — я видела его лишь однажды, он выходил из их комнаты. При виде его я буквально отпрянула, таким страшным он мне показался. Это мой отец, — поспешила представить Хочитл, заметив тревогу у меня на лице. Тот едва кивнул головой и ушёл. Висцеральный реализм мёртв, сказал Рекена, о нём давно надо забыть и заняться другими вещами. Мексиканская сюрреалистическая секция, — пробормотала я почти про себя. Я хочу пить, сказала я вслух. Рекена поднялся, открыл холодильник, и далеко, вплоть до подножия Франсовой кроватки, легла полоска жёлтого света из холодильника. Под кроваткой я увидела мячик и маленькие ботиночки, но такого размера, что ребёнку были бы всё-таки велики.

От этого я призадумалась, какой размер ноги у Хочитл.

Во всяком случае, намного меньше, чем у меня. Ты заметила, что в Улисесе появилось что-то новое? — спросил он. Я отпила холодной воды. Я ничего не заметила, — сказала я. Рекена поднялся и открыл окно, чтобы проветрить помещение от сигаретного дыма. Он всё время как будто бы бредит, — сказал Рекена, — как человек с галлюцинациями. Я услышала звуки, несшиеся, как мне показалось, со стороны Франсовой кроватки. Он что, говорит во сне? — спросила я. Нет, это с улицы, ответил Рекена. Я высунулась из окна, выглядывая своё собственное. Убедилась, что свет у меня там, в квартире, погашен. И сразу же вслед за этим почувствовала руки Рекены у себя на поясе и не пошевелилась. Он тоже не шевелился. Потом он приспустил мне штаны, и его пенис упёрся мне в ягодицы. Мы не сказали друг другу ни слова. Кончив, мы снова сели за стол и зажгли по сигарете. Ты расскажешь Хочитл? — спросил Рекена.