Дикие сыщики - Роберто Боланьо

для меня (знает, сволочь, мне пиво нельзя), а потом уж читает свой грёбаный стих. И, наверно, в душе я его всё же люблю, потому что, когда он читает (но только если хорошее!), я плачу и не замечаю, что плачу… Лицо становилось блестящее, мокрое, он подходил, так что чувствовалось, как он пахнет, он пах мексиканцем, зараза, и мы обнимались, несильно, чуть-чуть, и только через полчасика всё это переходило в любовь, а потом Рафаэль говорил: что бы съесть, толстунчик? И я вставала, шла в кухню не одеваясь, жарила ему яичницу с беконом и ветчиной, а пока жарила, думала про литературу, политику, и вспоминала, как когда мы с Рафаэлем ещё жили в Мексике, мы пошли к одному кубинцу, поэту, и я Рафаэлю сказала, послушай, ведь ты же и правда народный поэт, пидорас этот просто не сможет не оценить твой талант, а Рафаэль заявил: я же висцералист, Барбарита. Я сказала, не будь мудаком, яйца твои висцералисты, да оглянись ты вокруг, любимый! И мы с Рафаэлем отправились в гости к певцу революции, где побывали все деятели мексиканской культуры, кого Рафаэль ненавидел особенно люто (точней, ненавидели Лима с Белано), и, странно, мы поняли это по запаху: номер в гостинице, где жил кубинец, буквально пропах поэтами-деревенщиками и журналом «Эль Дельфин Пролетарио», весь провонял женой Уэрты, мексиканскими сталинистами и бунтарями на зарплате у партии и правительства. Я сразу сказала себе (Рафаэлю старалась внушить телепатически), действуй по-умненькому, не просри, и гаванский посланец нас принял нормально, он был невесёлый, усталый, но принял нормально, Рафаэль рассказал о молодой мексиканской поэзии, о висцералистах и не заикался (я сказала ему, как входили, брякни хоть слово — убью), вплоть до того, что я на ходу придумала журнал, который мы якобы будем выпускать и который якобы мне профинансирует университет, и кубинцу это оказалось интересно: и стихи Рафаэля, и мой несуществующий журнал, — и только уже под конец, когда мы сворачивали беседу, кубинец уже клевал носом, и тут он возьми и спроси про висцеральный реализм. Не знаю, как объяснить. Этот блядский гостиничный номер. Молчание полное, только там где-то слышно, как ходит лифт. Этот запах, оставшийся после тех, кто здесь уже побывал. Глаза у кубинца закрываются от перепоя, от скуки, от недосыпа, не знаю ещё от чего. И тут вдруг вопрос, произносит он так, будто его опоили, как под гипнозом, и я не смогла удержаться от вскрика, чуть слышного, но прозвучал он как выстрел. Это всё нервы, я так им тогда и сказала. После чего мы уже замолчали все трое, кубинец раздумывал, кто эта баба, истеричная гринго, Рафаэль прикидывал, рассказать или не рассказать об объединении, а я твердила себе, дура, дура, чтоб у тебя язык отсох. И я отвлеклась на минуту, представив, что бросить бы всё, залезть в стенной шкаф и читать там «Равнину в огне»[33], а тут, слышу уже, Рафаэль рассуждает о висцералистах, проклятый кубинец расспрашивает как не в себя, Рафаэль — то «да», то «может быть», то «детская болезнь левизны», а кубинец советует действовать манифестами, прокламациями и внести большую идеологическую ясность. И я почувствовала, что не выдержу, открыла рот и сказала, что всё это позади, что здесь Рафаэль в личном качестве, просто как хороший поэт, каковым он в действительности и является, и Рафаэль мне сказал, помолчи, Барбарита, а я сказала ему, ты меня не затыкай, а кубинец сказал, «ах, женщины, женщины», вижу, уже начинается весь тошнотворный мудизм относительно слабого пола, и тогда я сказала, ну что же за блядство, ну что же за блядское, блядское блядство, мы только хотели договориться о публикации в «Каса де лас Америкас», в личном качестве, тогда кубинец взглянул на меня и, посерьёзнев, сказал, а как же иначе, «Каса де лас Америкас» исключительно в личном качестве и публикует, а я сказала, конечно, им так удобно, а Рафаэль говорит, Бар-барита, ты слишком много болтаешь, маэстро может тебя не так понять, а я сказала, маэстро (говна-пирога!) пусть понимает как хочет, но прошлое в прошлом, а надо подумать о будущем, нет, Рафаэль? И тогда кубинец посмотрел на меня ещё серьёзней, чем раньше, как будто хотел мне сказать, были бы мы с тобой в Москве, там таких баб упекают в психушку, но в то же время, я это заметила, он как бы думал, всё в общем нормально, тоска и сплошное безумие, но мы-то трое — почти соотечественники, потомки Калибана, затерянные в латиноамериканском хаосе, и это меня немножко растрогало, что вот большой человек хоть чуть-чуть понимает, проявляет хоть каплю сочувствия, будто он хочет сказать, не терзай ты себя, Барбарита, а то я не знаю, как всё это есть на самом деле, и я даже, дура, ему улыбнулась, Рафаэль достал стихи, штук пятьдесят разных листочков, сказал, вот мои стихи, товарищ. Кубинец забрал стихи, сказал спасибо, и тут же они уже встали, как в медленной съемке, луч света, двойной, или луч и его отражение в медленной съёмке, и в эту долю секунды я думала: всё хорошо, будет всё хорошо, я представила, как я на пляже в Гаване, и рядом со мной Рафаэль, метрах в трёх, даёт интервью американским журналистам из Нью-Йорка, из Сан-Франциско, беседуя с ними о ЛИТЕРАТУРЕ, о ПОЛИТИКЕ, будто в раю.

Хосе Колина по кличке Стервятник, кафе «Кито», проспект Букарели, Мехико, март 1981 года. Вот я вам расскажу такой случай, кроме которого эти придурки политики и не нюхали. Однажды я зашёл в «Эль Насиональ», году в 75-м, и там были все: Артуро Белано, Улисес Лима, Фелипе Мюллер. Стояли на приём к Хуану Рехано, тут входит блондинка, так ничего себе (я разбираюсь), и лезет без очереди поперёд этих жалких поэтишек… Столпились, как мухи, у комнатушки Хуана Рехано! Никто, разумеется, даже не пискнул (нищие, а джентльмены, придурки), кто вообще мог там пискнуть, блондинка вошла, протянула дону Хуану пачку каких-то бумажек (насколько я разобрал, переводов — у меня хороший слух), и дон Хуан, вечная ему память, мало таких людей, улыбнулся от уха до уха, а-а-а, говорит, Вероника такая-то, какими судьбами (лицемерная испанская сволочь, нас он не такими словами чмырил). Вероника такая-то отдала ему переводы, вступила немножко в беседу со стариком, то есть болтала она, а он только кивал, как зачарованный, а потом забрала чек, положила в портфель, развернулась и скрылась в вонючем обшарпанном коридоре, пока мы все