Дикие сыщики - Роберто Боланьо

это так не оставил и в тот же вечер, за братским ужином мексиканских и никарагуанских поэтов, снова спросил, куда делся мой сраный Улисес Лима. Плюс ко всему в свите Карденаля оказался один тип, учившийся в Мексике, он прослышал, что Лима входит в состав делегации, и пожелал его видеть, чтоб «лично, так сказать, засвидетельствовать своё почтение отцу висцерального реализма», а, выражаясь проще, этот лысеющий никарагуанский недомерок, который показался мне смутно знакомым (вполне вероятно, что я же ему и устраивал творческий вечер в Беллас Артес), просто отчасти шутил, как было видно по глумливому выражению при словах «отец висцерального реализма», а отчасти рисовался перед мексиканцами, что он в теме, и те тоже заржали, все вплоть до Аламо — оценил шутку, да и хотел подыграть, соблюсти преисподний протокол всех таких встреч, даже никарагуанцы поулыбались заодно со всеми, надо так надо, эти вообще готовы на всё, тем более на таком уровне.

И когда я, наконец, отвязался ото всех кровососов, была уже ночь, а на следующий день пора было администрировать отъезд делегатов в Мехико, и, по правде сказать, я устал, живот у меня разболелся, не то что медвежья болезнь, но почти, и я решил сходить в гостиничный бар хоть немножко отвлечься, там можно было хоть что-то нормальное выпить, чего не скажешь о большинстве других заведений в Манагуа, там народ пьёт отраву в чистом виде, не знаю, чего сандинисты тянут с решением этого вопроса. А в баре я встретил дона Панкрасио Монтесоля, он хотя и гватемалец, но по целому ряду причин вошёл в делегацию Мексики (раз гватемальскую не посылают, а сам он уже лет как тридцать живёт исключительно в Мексике). Дон Панкрасио сразу заметил решимость, с которой я надираюсь, но в первый момент ничего не сказал, а спустя какое-то время наклонился в мою сторону и произнёс: юный друг мой Монтеро, я вас вижу в расстроенных чувствах, не задалась личная жизнь? Как-то так мне сказал дон Панкрасио. Если бы только это, отвечал я, а вообще, дон Панкрасио, просто устал, — что тут скажешь, наверное лучше устать, чем носиться со своей личной жизнью, — причём дон Панкрасио, видно, заметил, что что-то не так, потому что обычно я более красноречив, во всяком случае он соскочил с табурета с изумившей меня проворностью, одним грациозным прыжком преодолел разделявшее нас расстояние и приземлился на другом табурете, рядом со мной. Так тогда в чём же дело? — спросил он. Я потерял делегата, сказал я. Дон Панкрасио посмотрел на меня как на тормоза и заказал двойной скотч. Какое-то время мы просидели в молчании, потягивая каждый своё и рассматривая в окне тёмное пространство, именуемое Манагуа и идеально подходящее для того, чтобы в нём затеряться навеки, я имею ввиду буквально, город, который знают только его почтальоны, и где мексиканская делегация заплутала уже не раз. Впервые за долгое время я начинал расслабляться. Через пару минут появился какой-то заморыш, направился к дону Панкрасио и попросил автограф. При нём была книга издательства «Мортис», измятая и скомканная, как купюра. Он позаикался и скоро исчез. Как по ту сторону могилы, до меня донёсся голос дона Панкрасио, целая речь о толпе почитателей, о легионе его плагиаторов и, наконец, баскетбольной команде врагов, что пытались ему помешать. Назвал он в числе прочих Джакомо Морено-Риццо, мексиканского венецианца, который, естественно, не входил в нашу делегацию, но при упоминании его имени я, идиот, вдруг подумал, что он где-то рядом, сейчас вот вошёл в наш гостиничный бар — нелепица страшная, ведь, несмотря на свои недостатки, моя делегация всё-таки левая и солидарная, а Морено-Риццо, известно, лишь прихвостень Паса. Дон Панкрасио всё рассказывал и рассказывал, отчасти намёками, как Морено-Риццо лезет вон из кожи, чтобы походить на него, дона Панкрасио, но незаметно. И несмотря на все старания Морено-Риццо не может уйти от стоической фальши, что вообще характерна для всех европейцев, застрявших в Латинской Америке, им остаётся бравировать некой остаточной крутизной, проявляющейся только в ряде заученных жестов, но надо же им уцелеть в этой чуждой среде, а моя (то есть, дона Панкрасио) проза — это проза законного сына царей, хоть нескромно, наверное, так говорить про себя, и особенно будучи ярым противником той хладнокровной подделки и липы, которой кичатся морено-риццы. Высказавшись, он спросил, которого из мексиканских писателей я недосчитываюсь. Его голос меня напугал. Улисеса Лимы, сказал я, чувствуя, как покрываюсь мурашками. А-а-а, сказал Дон Панкрасио, и давно он пропал? Понятия не имею, признался я, может быть, с самого первого дня. Дон Панкрасио помолчал, обозначив бармену повторить скотч (расходы оплачивало Министерство образования). Нет, точно не с первого дня, сказал дон Панкрасио, человек молчаливый, но очень наблюдательный, в первый день пребывания я с ним столкнулся в гостинице, и на второй день тоже, значит тогда он ещё был, но после этого я точно его не встречал. Он поэт? Ну конечно, поэт, сказал он, не дожидаясь ответа. Значит, после второго дня вы его не видели? — спросил я. После второго вечера, уточнил дон Панкрасио. Больше не видел. Что же мне делать? — спросил я. В первую очередь, не расстраиваться понапрасну, сказал дон Панкрасио, ведь все поэты, рано ли, поздно, теряются, и надо просто сообщить в полицию. Сандинистам, — уточнил он. Но я клал в штаны сообщать сандинистам. Сандинисты они, сомосисты, полиция — она полиция и есть, а за окном ночь, и я не то чтоб достаточно трезв и отважен, чтоб взять себя в руки и подложить свинью такого калибра Улисесу Лиме.

Позже я поплатился за это решение. На следующее утро, прежде чем выезжать в аэропорт, Аламо втемяшилось в голову собрать всю делегацию в холле гостиницы, якобы для подведения итогов, на самом же деле последний раз выпить на солнышке. И вот, когда все ещё раз подтвердили свою неутомимую солидарность с никарагуанским народом и уже направлялись к себе в номера за чемоданами, ко мне подошёл Аламо в сопровождении одного из поэтов-деревенщиков и спросил, появился ли, наконец, Улисес Лима. Мне ничего не оставалось, кроме как ответить нет, разве что в этот самый момент Улисес спит у себя в койке. Что ж, прогоним сомнения, заявил Аламо и сел в лифт, куда вслед за ним втиснулись мы с деревенщиком.

В номере Улисеса Лимы мы застали Аурелио Прадеру, поэта и тонкого стилиста, который признался в том, что я уже знал без него: что Улисес пробыл здесь первых два дня, а