Дикие сыщики - Роберто Боланьо

в письме. Он позвонил по телефону из дома Эфрена Эрнандеса, своего друга, из чего я заключил, что дело плохо или, по крайней мере, так ему кажется. Эфрен этот — юный поэт, который мечтает делать стихи по канонам висцеральных реалистов. Сам я с ним не знаком, он возник, когда я уже уехал в Калифорнию, но Хасинто утверждает, что парень вполне сносно пишет. Я ему говорил, пришли хоть стихи посмотреть, но Хасинто упорно слал только письма, так что не знаю, сносно он пишет или не сносно, и как у него получилось с канонами, да, по совести, что такое каноны висцерального реализма, я тоже уже не знаю. То есть, писать, как Улисес Лима? Может быть, может быть… Не знаю. Мне известно одно: в Мексике нас никто не читает, а кто читает — смеётся (мы стали примером того, чего не надо делать), и в чём-то они, может, даже и правы. Поэтому всегда приятно (и нужно это ценить), когда объявляется молодой поэт и говорит, я пишу или хочу, типа, писать под висцеральных реалистов. В общем, такой вот Эфрен Эрнандес, и Хасинто звонил сообщить, что Улисес пропал, как раз с его телефона, возможно в квартире эрнаидесовых родителей. Я выслушал эту историю и сказал: ничего он не пропал, тут дело другое, он остался в Никарагуа по собственному решению. Он мне на это: если бы Улисес сам остался в Никарагуа, он бы предупредил, я его провожал, и он ни намёком. Я ему: ты что, обиделся, что ли, чувак, что тебе не сказали? Как будто не знает Улисеса. А он всё своё: пропал, Рафаэль, поверь мне, пропал, он и матери не сказал ни слова, ты представить себе не можешь, что она сейчас устраивает этим мудакам в Беллас Артес. О боже, сказал я. Ну да, сказал он, матери — дело такое, за своего детёныша каждая будет биться, как львица, вот и Хочитл говорит.

Барбара Паттерсон, в кухне квартиры на Джексон Стрит, Сан-Диего, Калифорния, октябрь 1982 года. Мы и так жили безобразно, а уж после того, как Рафаэль узнал, что Улисес Лима не вернулся из Никарагуа, стали жить просто чудовищно.

Я сказала, что так продолжаться не может. Рафаэль не ответил, он не писал, не работал, не помогал по дому, не выходил в магазин, единственно что — круглосуточно намывался (тут ничего не скажу, с персональной гигиеной у него было в порядке, как вообще у мексикосов). Он до утра смотрел телевизор или уходил пить пиво и гонять в футбол со своими чиканосами. Так приходишь домой, а он сидит у двери, на полу, на ступеньках, в вонючей, насквозь пропотевшей майке с надписью «Америка», сидит в окружении своих маловозрастных дружков, пьют этот свой ТКТ, языками треплют, и эти ублюдочные без извилин ему говорят «эй, поэт!» (и он отзывается, как на кликуху), так и сидит, пока ужинать не позову. Тогда он начинает прощаться, они ему: ну давай, поэт, до скорого, — и он, наконец, входит в дом.

Это правда, что я исходила от злости, просто бесилась, мне крысиного яду ему хотелось подсыпать в эту поганую яичницу, но я брала себя в руки, считала до десяти, говорила себе, у него сейчас трудная полоса, ничего, что она затянулась сверх всякой меры — если точнее, на четыре года, не то чтоб совсем без просветов, но, в общем, почти без просветов. Терпение у меня подходило к концу, хотя я заставляла себя проявить интерес к его жизни: ну как прошёл день? (Идиотский вопрос). Он отвечал (что ещё ему было ответить?): да всё как обычно, более-менее. Я спрашивала, о чём ты говоришь с этими ребятами? Он отвечал: рассказываю то да сё, открываю им глаза на жизнь. И мы замолкали: бубнит телевизор, каждый занят своей тарелкой — яичница, листья салата, куски помидора, — и я думала, на какую жизнь, какие глаза, что ты можешь кому открыть, дармоед, тунеядец несчастный, бедный ты мой паразит, говно ты последнее, да без меня ты бы спал под мостом. Вслух не говорила, только смотрела и всё. Но ему хватало и взгляда, он огрызался: чего ты уставилась, америкоска, что ты всё варишь в своей голове? И я, как дура, вымучивала улыбочку и молча начинала собирать тарелки.

Луис Себастьян Росадо, студия в сумерках, ул. Кравиото, район Койоакан, Мехико, март 1983 года. Как-то раз он позвонил. Где ты добыл этот номер? — спросил его я. Я только-только переехал от родителей, с ним мы давно не встречались. В какой-то момент я понял, что эти отношения меня доконали, я как отрубил, перестал с ним общаться, перестал приходить в места встреч, ну он и исчез, благополучно нашёл на свой зад массу других приключений, а мне-то, конечно, хотелось (и я это знал), чтоб он обрывал телефон, домогался, чтоб как-то помучился. Домогаться Дивношкурый не стал, и где-то с год мы вообще не имели контакта. Поэтому, когда он позвонил, я обрадовался как подарку. Где ты добыл этот номер? Да что там, родителям звякнул, — объяснил он. — А теперь вот названиваю целый день, где гуляешь? Я только вздохнул. Мне хотелось, чтоб он потрудился побольше, чем взять телефон у родителей. А он болтал себе так, будто мы виделись на прошлой неделе, ну что тут поделаешь. Он поинтересовался, как мои дела, сказал, что видел моё стихотворение в «Эспехо де Мехико» и рассказ в недавно вышедшем сборнике новых писателей. Я спросил, понравился ли ему рассказ, я ведь только осваиваю прозу, делаю первые пробные шаги, и всё это очень нелегко. Он сказал: не читал. Увидел фамилию, взял посмотреть, что за книжка, ну так, полистал, но читать не читал, покупать мне её не на что. Потом замолчал, и я замолчал, оба мы так и зависли, слушая треск и все посторонние звуки, характерные для общественного телефона в Мехико. Помню, что я улыбался, воображая лицо Дивношкурого, мне казалось, что он улыбается тоже, на тротуаре в какой-нибудь Зона-Роса или на Реформе, с чёрным своим рюкзачком на плече, сползающим на попу в изношенных, узеньких джинсах, улыбка, написанная на губах, губы пухлые, а вот изгиб их — как скальпель, как, впрочем, и все черты этого лица без миллиграмма жира, вроде юного священника индейцев майа, и я не выдержал (почувствовал, что слёзы подступают к глазам) и дал ему адрес ещё до того, как он попросил (адрес, который наверняка у него уже