Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Вместе мы жили недолго, но счастливо. Тридцать пять дней мы провели под одним кровом, и каждую ночь любили друг друга и допоздна разговаривали, поедая то сложные блюда, которые он наготовил, то пустяки, но всегда было вкусно. Однажды он рассказал, что впервые попробовал секс в десять лет. Я не хотел слушать дальше. Помню, что я отвернулся, упёрся взглядом в эстамп Переса Камарги, висевший у меня на стене, и про себя только молился, чтоб это был секс с мальчиком, с девочкой, но не со взрослым, который его изнасиловал. В другой раз (а, может быть, в тот же самый) он мне рассказал, что приехал в Мехико в восемнадцать лет, у него не было ни вещей, ни знакомых, ни денег, ему очень туго пришлось, пока один друг-журналист, с которым он переспал, не пустил его жить в кладовку в «Эль Насионале». Тогда я решил, рассказывал он, что создан для журналистики, и в течение долгого времени писал хроники, которые никто не хотел печатать. Потом он жил с женщиной, у него родился ребёнок, он сменил несусветное множество занятий, не найдя ни одного постоянного. Например, торговал всякой дрянью на улицах Аскапотсалько, но не поладил с одним из поставщиков, ссора кончилась поножовщиной, пришлось убираться оттуда. Однажды, на пике любви, я спросил, совершал ли он когда-нибудь убийство. Я не хотел ни спрашивать, ни знать ответ, ни правдивый, ни лживый, и прикусил язык в ту же секунду, но было поздно. Он сказал да и удвоил напор любовных движений. Кончая, я разразился слезами.

В эти дни я не пускал никого к себе в гости, одним говорил, что болею, другим, что работаю над серьёзным произведением в режиме жёсткой дисциплины, чтобы не распыляться. Интересно, что пока Дивношкурый у меня жил, я действительно кое-что написал, пять-шесть коротких стихотворений, причём неплохих, хотя вряд ли когда-нибудь их напечатаю. Впрочем, кто знает. Его истории кишели висцеральными реалистами, сперва раздражало ужасно, но постепенно я так привык, что, если они не всплывали, я спрашивал сам: а что в это время делали братья Родригесы? А где жил Рафаэль Барриос, когда ты торчал в гостинице «Ниньо Пердидо»? И он перестраивал повествование, впуская в него эти тени минутных соратников, эту толпу бледных призраков, населяющих безграничные пространства его свободы и ещё более безграничной бесприютности.

Однажды он стал говорить про Сесарию Тинахеро. Я сказал, что наверно всё это выдумка Лимы с Белано, которым просто хотелось сгонять в Сонору. Помню, мы лежали, раздевшись, окно было открыто, в нём небо Койоакана, Дивношкурый повернулся набок и обнял меня, я возбудился, а Дивношкурый сказал, гопняра (никогда он ещё так обидно меня не называл!), гопняра, сказал он и потряс меня за плечи, ты неправ, Сесария Тинахеро существовала на самом деле, она, может, жива и сейчас, и замолчал, но не отвернулся, с глазами, открытыми в темноте. Тогда я спросил, откуда Лима с Белано узнали о существовании Сесарии Тинахеро, чисто формальный вопрос, и он ответил, что те провели целое расследование, у них тогда не было денег, и они нанялись в какой-то журнал брать у всех интервью, журнал средней паршивости, то ли тогда уже, то ли чуть позже перекинувшийся на сторону деревенщиков, да и можно ли было тогда удержаться, или сейчас можно ли удержаться меж двух группировок… Каких ещё группировок? — прошептал я. Деревенщиков или Октавио Паса, — сказал он, и на словах «Октавио Паса» подвинул руку с плеча мне на шею, под голову, ясно же было, меня он относит к лагерю Октавио Паса, хотя там имеется масса оттенков, вот не относятся же висцеральные реалисты ни к одному из двух лагерей, ни к ИРПшникам, ни к альтернативщикам, ни к неосталинистам, ни к эстетам, не присосались ни к государственным, ни к университетским структурам, ни к продающимся, ни к покупающим, ни к традиционалистам, ни к тем, кто поднимает на знамя свою темноту и невежество. Они не чёрные и не белые, не с космополитами и не с воинствующими латиноамериканистами. Но Бог с ним, речь только о том, что они подписались проводить интервью (это «Плюраль» их, что ли, нанял? после того, как оттуда турнули Октавио Паса?), за деньги… Зачем интервью, спросил я, когда они во много раз больше зарабатывали наркотой? — но, по словам Дивношкурого, этим двоим нужны были деньги, и они отправились брать интервью у всякого тысячу лет позабытого старичья — у эстридентистов, у Мануэля Маплеса Арсе тысяча девятисотого года рождения (умер в 1981-м), у Аркелеса Велы тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения (умер в 1977-м), у Германа Листа Арсубиде, тысяча восемьсот восемьдесят девятого года рождения, тоже, наверно, уж умер, хотя неизвестно, точно не знаю и не стремлюсь выяснять, влияние эстридентистов для литературы было тлетворным и одновременно с каким-то оттенком комизма, но суть дела в том, что кто-то из эстридентистов назвал Сесарию Тинахеро в своём интервью. Я пообещал ему выяснить, что там случилось с этой Сесарией. За разговором последовал секс, хотя он был рассеян, мыслями находился не здесь, а в каком-то другом месте, как бывает с людьми, которые с нами уже распрощались, хоть мы этого и не поняли.

Вскоре вслед за этим Дивношкурый съехал. До того я успел расспросить пару знакомых — народ, занимающийся историей мексиканской литературы, — и никто не смог дать мне справку о том, существовала ли в двадцатые годы такая поэтесса. Как-то вечером Дивношкурый признал, что вообще-то и это возможно — что всё это изобретение Лимы с Белано. А раз сейчас пропали и тот, и другой, — сказал он, — то спросить больше не у кого. Я попытался его утешить: да вернутся, куда они денутся, все, кто уезжает из Мексики, рано или поздно объявляются. Его это не особенно убедило, и настал день, когда я вернулся с работы, а его не было, я не нашёл даже прощальной записки. Он забрал с собой деньги — не очень много, те, что я держал в ящике письменного стола на тот непредвиденный случай, если ему что-нибудь понадобится в моё отсутствие, забрал штаны и рубашки, а также роман Фернандо дель Пасо.

Несколько дней я сидел и думал о нём, ждал телефонного звонка, который так и не раздался. Единственный, кто его