Дикие сыщики - Роберто Боланьо

видел, пока он жил у меня, был Альбертито Мооре — мы пошли в кино, и он нас случайно встретил. Хотя мы столкнулись лишь на минуту, даже не обменявшись никакими словами, Альбертито немедленно вычислил, почему я живу затворником и уклоняюсь от общения. Когда я понял, что Дивношкурый не вернётся, то позвонил Мооре по телефону и всё рассказал. Изо всей истории больше всего его заинтересовало исчезновение Улисеса Лимы в Манагуа. Проговорили мы долго, и он заключил разговор в том духе, что все медленно, но верно сходят с ума. Сандинистам Альбертито не сочувствует, но что он сомосист, тоже как-то не скажешь.

16

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Конечно, ребятишки никуда не торопились. Я положил закуски на столик, мы открыли банку, я всем раздал зубочистки накалывать острые перчики, мы разлили текилу и взглянули друг другу в глаза. Так на чём мы остановились, ребята? — спросил я, и они напомнили, посередине портрета генерала Карвахаля, покровителя искусств, под началом которого пошла работать Сесария Тинахеро. На улице взвыла сирена, сначала полиция, а потом скорая помощь, напомнив мне массу убитых и раненых, — мой генерал, он убитый и раненый одновременно, Сесарии нет, я восторженный старый дурак, и я бросился им объяснять, что он был ей не то что начальник, надо было знать Сесарию, чтобы понять, насколько неуместны слова «под началом» или «пошла работать». Сесария была по профессии стенографистка и отлично умела выполнять обязанности секретарши, но в силу характера, в силу её, можно сказать, закидонов, недостатки перевешивали все её профессиональные достоинства, так что если бы Мануэль не нашёл ей работу у генерала, бог знает чем бы она перебивалась по закоулкам огромного Мехико. Тут я спросил, правда ли это, без преувеличений, что они действительно никогда не слышали про генерала Карвахаля. Как на духу, Амадео, а кто он такой, расскажи же уже наконец! Обрегонист? Каррансист? Человек Плутарко Элиаса Кайеса? Настоящий революционер? Настоящий, заверил их я, но с ужасной тоской, прокравшейся в голос. С Обрегоном он тоже играл в эти игры, кто не без греха, так что не будем, ребята, идеализировать, жизнь ведь такая помойка, что мой генерал — и убитый, и раненый в одном лице, и всё же, надо признать, человек беспримерной отваги. Я принялся рассказывать им про тот вечер, когда Мануэль огласил свой проект авангардного города Эстридентополь, и как мы смеялись: мы думали, он и сказал нам для смеха, единственно в шутку, а он не шутил, Эстридентополь возможен хотя бы в сложных ландшафтах воображения, а построить его Мануэль намеревался в Халапе, с помощью генерала, так он нам и сказал, генерал Карвахаль нам поможет. Тогда кто-то спросил, что ещё за генерал — как вот вы, ребята, сегодня спросили, — и Мануэль рассказал нам про него. Его биография не отличается от множества аналогичных, прославивших тех, кто сражался за революцию, — это всё люди, нагими вошедшие в вихрь истории, а вышедшие из него в самых диких нарядах, как вот генерал Карвахаль. Он ступил в этот вихрь полуграмотным парнем, а вышел с твёрдым убеждением, что Пикассо и Маринетти — пророки чего-то совершенно реального, чего именно, он, конечно, не знал, но и мы вряд ли знали. Однажды мы все пошли на него посмотреть к нему на службу. Это случилось незадолго до того, как к эстридентистам присоединилась Сесария. Генерал поначалу принял нас холодно, явно хотел сохранить дистанцию. Когда мы вошли, он даже не встал, и всё то время, что Мануэль объяснял про нас, кто мы такие, ни разу не открыл рта. Правда, внимательно смотрел на каждого, когда его представляли, словно стремился увидеть насквозь, в душу проникнуть. Я стоял и думал, как мог Мануэль подружиться с таким человеком, потому что на первый взгляд генерал ничем не отличался от прочих военных, которых выбросило на берега федерального округа прибоем революции. Он производил впечатление человека, сосредоточенного на себе, серьёзного, недоверчивого, буйного, то есть способного применить физическую силу, — другими словами, ничто в нём не наводило на мысль о поэзии, хотя по опыту скажу, что бывают поэты, сосредоточенные на себе и серьёзные, мрачные, так же как недоверчивые или буйные (взгляните, к примеру, на Диаса Мирона), и если уж на то пошло, скажу даже, что политики и поэты, особенно в Мехико, это одна порода людей, все они одним миром мазаны. Но тогда я был молод, романтик чистейшей воды, и меня это всё коробило, так что, скажу вам прямо, с первого взгляда генерал Карвахаль мне не понравился. Однако вслед за этим произошло нечто очень простое, и этого оказалось достаточно, чтобы наше отношение к генералу полностью изменилось. Посверлив нас взглядом и равнодушно, рассеянно выслушав всё, что сказал Мануэль, генерал вызвал одного из охранников, индейца яки, которого он называл Экитативо, и распорядился принести сыра, текилы и хлеба. Вот и всё, это была та волшебная палочка, которая навеки приворожила наши сердца. Так, как я сейчас вам рассказываю, глупо до непристойности, я сам ощущаю всю глупость, но тогда, стоило ему смахнуть со стола бумаги и сказать, не стесняйтесь, подсаживайтесь-ка поближе, и все мы сгрудились у стола, принялись пить текилу, закусывать хлебом и сыром, как, сообщил генерал, принято у французов, а Мануэль поддакивал (как и всему остальному, что говорил генерал): ну конечно, известный французский обычай в трущобных окрестностях бульвара дю Тампль, а также в окрестностях Сан-Дени. Мой генерал, господин генерал, увлекаемый Мануэлем, принялся беседовать с нами о Париже, парижских сырах и парижской текиле, или там что они пьют, что едят, молодцы парижане, умеют, что бы они там ни пили, они знают как, в этих своих окрестностях Марше-о-Пюс. Я отметил, что в этом Париже всё происходит в окрестностях, не на какой-то конкретной там улице или в конкретном квартале — мне ещё предстояло узнать, почему. Ни мой генерал, ни Мануэль не бывали в Столице Света, но оба по непонятным причинам питали любовь, даже страсть, к столь далёким и умозрительным прелестям этого города — страсть, вероятно достойную лучших вещей. В этом месте приходит на ум ещё одно воспоминание, извините, что я отвлекаюсь. Через много лет, когда Мануэль уж давно перестал удостаивать меня своей дружбой, я узнал из газет, что он отправляется в путешествие по Европе. Известный поэт Мануэль Маплес Арсе, гласила заметка, отправляется из Веракруса и следует в Гавр. Там не значилось