Дикие сыщики - Роберто Боланьо

помахал, но он то ли меня не заметил, то ли не узнал, то ли не захотел узнать. Когда все писатели разошлись, я увидел Лохьякомо, который, казалось, не торопится покинуть аэропорт, и я подошёл поздороваться, не выдавая своих опасений. С ним был другой аргентинец, высокий и толстый, с козлиной бородкой, с которым я был незнаком. Говорили они о деньгах. По крайней мере несколько раз я расслышал слово «доллары», произносившееся в целой гамме взволнованных тонов. Во время обмена приветствиями Лохьякомо попробовал было меня не узнать, но смирился перед лицом неизбежности. Я спросил, где Улисес. Он взглянул с ужасом. Ещё в этом взгляде сквозило неодобрение, будто я появился в аэропорту с расстёгнутой ширинкой или с гноящимся чиреем на щеке.

Заговорил другой аргентинец: как он нам всем задал шороху, этот мудак, он чего тебе, друг? Я посмотрел сначала на него, а потом на Лохьякомо, который искал кого-то глазами в зале ожидания. И смех и грех. Этот второй аргентинец сказал: нужно же иметь хоть какое-то чувство ответственности (не взглянув в мою сторону, обращаясь строго к Лохьякомо), если окажусь первым в очереди, я ему ноги переломаю. И всё-таки что же произошло? — пробормотал я с самой приятной в моём арсенале улыбкой (другими словами, с пренеприятнейшей). Где же Улисес? Второй аргентинец буркнул что-то про творческий люмпен-пролетариат. Что-что? — переспросил я. Тогда заговорил Лохьякомо (наверно, чтоб мы не сцепились). Улисес испарился, сказал он. В каком смысле «испарился»? Спроси у Монтеро, мы сами только что узнали. Я не сразу понял, что Улисес пропал не во время перелёта (в моём воображении он поднялся, вышел в проход, столкнувшись с улыбнувшейся навстречу стюардессой, вошёл в туалет, защёлкнул задвижку и исчез), а ещё во время пребывания делегации мексиканских писателей в Манагуа. И это всё. На следующий день я ходил в Беллас Артес, видел Монтеро, и тот мне сказал, что из-за Улисеса его выгоняют с работы.

Хочитл Гарсиа, ул. Монтес, рядом с памятником Революции, Мехико, июль 1982 года. Надо оповестить мать Улисеса, мы должны сделать хоть что-то, но, говори ему, не говори, у Хасинто не хватало духу снять трубку и сообщить матери, что её сын пропал в Никарагуа. Хотя я успокаивала, не волнуйся, ты же знаешь Улисеса, ты его друг и отдаёшь, себе отчёт, что это за человек, однако Хасинто считал, что Улисес пропал безвозвратно и точка, в точности как Амброз Бирс{77}, как множество английских поэтов, погибших в Гражданской войне в Испании, пал, как Пушкин, только, скажем, жена (жена Пушкина то есть) — это в данном случае окружающая действительность, а француз, убивший Пушкина — это контра, а снег Санкт-Петербурга — большие пробелы, которые Улисес Лима оставил после себя, его лень, его вялость, отсутствие всякого здравого смысла, а мексиканская поэзия в лице делегатов (по составу, даже латиноамериканская поэзия) выступила его секундантом (ещё неизвестно, его ли, говорил Хасинто), молча взирая на гибель одного из лучших современных поэтов.

Этот бред нёс Хасинто, вместо того чтобы позвонить матери Улисеса, я ему говорила: давай порассуждаем, как ты думаешь, ей сейчас не всё равно, кто её сын — Пушкин или Амброз Бирс? Если бы я была на месте этой женщины, — а я сама мать, и если какая-то тварь, не дай Господи, подняла бы руку на Франса, ты думаешь, я буду что: ах, какой поэт погиб? Я тебя уверяю, я бы выла от горя и меньше всего думала об утрате, которую понесла мексиканская или даже сама латиноамериканская литература. Потому что я мать, и я знаю, каково это, не спать ночей, изводиться по пустякам, лезть на стенку от страха — я знаю, каково растить этого засранного младенца, и я тебе говорю, нужно или позвонить или поехать туда, в Сиудад Сателите, и рассказать ей всё, что нам известно о её сыне. На что Хасинто отвечал: да она, наверно, уже знает, Монтеро-то небось сообщил. Я ему говорила: откуда ты знаешь? Тогда он умолкал, а я продолжала: ни в газетах ничего не было, никаких объявлений, будто Улисес никогда и не ездил в Центральную Америку. Хасинто говорил: да, это верно. Я говорила: ни ты, ни я ничего поделать не можем, тут надо смириться, но если тревогу начнёт бить мать, её же послушают, верно? Её пошлют нафиг, говорил Хасинто. Зачем будоражить, заставим её волноваться, тревожиться, думать, а ей, может, лучше не знать, не буди лиха, — приговаривал Хасинто, готовя для Франса еду и расхаживая по квартире: с глаз долой, не буди лиха, незнание — сила. Замена счастию оно.

Тогда я не выдержала: ты же себя называешь марксистом, Хасинто! Ты же себя называешь поэтом, а делаешь подобные заявления! Ты же хотел революцию совершить! Чем? Прибаутками и приговорками? Хасинто отвечал, что, откровенно говоря, он уже давно не хочет ничего совершать, но если уж подаваться в ту степь, то, представь, прибаутками. С песней и пляской. Да и вообще, чего я митингую, как будто это я пропала в Никарагуа? С чего вообще я взяла, что он там потерялся? Может, он сам захотел остаться? В конце концов, не об этом ли мы мечтали в семьдесят пятом году? Да все мы мечтали туда просто переселиться! Семьдесят пятый год, подумала я, Франс ещё не родился, я попробовала вспомнить, какой тогда был Улисес, какой был Артуро Белано, но перед глазами возникло только лицо Хасинто, улыбка беззубого ангела, меня охватила такая нежность, что захотелось его немедленно обнять, и его, и Франса, сказать, как я их обоих люблю, но я тут же вспомнила маму Улисеса и подумала, что никто не имеет права скрывать от неё, где находится её сын, и так эта бедная женщина столько настрадалась, и я снова принялась долбить, позвони, Хасинто, хотя б позвони, расскажи всё, что знаешь, и опять Хасинто сказал, что не хочет лезть не в своё дело, что не хочет ни делать, ни кому-то навязывать преждевременных выводов, тогда я сказала: побудь с Франсом, я скоро вернусь, и он промолчал, а когда я взяла сумку и уже открывала дверь, он сказал: постарайся хотя бы не устраивать панику. Я ответила: всё, что я собираюсь сказать, это то, что её сын находится сейчас за пределами Мексики.

Рафаэль Барриос, в ванной квартиры на Джексон-стрит, Сан-Диего, Калифорния, сентябрь 1982 года. Мы с Хасинто время от времени переписывались, он мне и сообщил об исчезновении Улисеса. Только не