Дикие сыщики - Роберто Боланьо

потом испарился. Почему же вы не сообщили Уго? — взревел Аламо. Последовали путаные объяснения. Аламо рвал и метал. Аурелио Прадера возмутился, что из него делают крайнего, а он, между прочим, всю первую ночь протерпел крики и стоны Улисеса Лимы во сне, что вообще удовольствие среднее. Поэт-деревенщик опустился на постель, предназначавшуюся для виновника переполоха, и принялся листать литературный журнал. Позже я заметил, что к нам присоединился ещё один деревенщик, а за ним в коридоре маячил дон Панкрасио Монтесоль, немой свидетель драмы, разворачивающейся в четырёх стенах номера 405. Разумеется, скоро я понял по факту, что обязанности главного организатора по мексиканской делегации с меня сняты. Ввиду чрезвычайного положения они выпали Хулио Лабарке, теоретику идеологии творчества поэтов-деревенщиков, подводящему под неё марксистские основы, — выполнением каковых обязанностей он и занялся с рвением, которого я в тот момент и близко не испытывал.

Первое принятое им решение было позвонить в полицию, затем он созвал на чрезвычайное совещание тех членов делегации, у которых, по его выражению, «работает голова», то есть тех, кто периодически пишет статьи, небольшие обзоры, рецензии, политическую эссеистику (не путать с теми, у кого «работает воображение», то есть поэтами и прозаиками вроде дона Панкрасио, и уж особенно не путать с теми, у кого вообще «нет головы на плечах», куда относятся такие неопытные молодые роженицы как Аурелио Прадера, да и сам пропавший Улисес Лима, а бывают ещё те, кто умеет работать и воображением, и головой, но это уж creme de la creme, разве парочка деревенщиков, прежде всего сам Лабарка). Участники совещания, принципиально и честно рассмотрев вопрос, от создавших его предпосылок до самого инцидента, пришли к выводу, что делегации следует действовать по распорядку, а именно без задержек проследовать в аэропорт, предоставив соответствующим компетентным органам заниматься Лимой.

О том, какие политические отголоски может иметь исчезновение мексиканского поэта в Никарагуа, было сказано много и сильно, пока все не вспомнили, что Улисеса Лиму мало кто знает, причём половина из них давно уже с ним не общается, так что паника тут же пошла на убыль, вплоть до надежд, что исчезновение вовсе пройдёт незамеченным.

Ещё чуть позже приехала полиция, и нас с Аламо и Лабаркой принялся расспрашивать тот, что назвался инспектором, и Лабарка немедленно перешёл на «товарищ», — товарищ то, товарищ сё, — правда, надо признать, для полицейского он оказался приятным и сообразительным собеседником, хотя и не предложил ничего, о чём бы мы сами уже не подумали. Он спросил о характере и привычках «товарища писателя». Мы, конечно, ответили, что о привычках не знаем. Он хотел знать, не страдал ли тот «странностями» или «слабостями». Аламо сказал, кто ж его знает, наш цех — это зеркало общества, общество же, в свою очередь, чем только и не страдает. Лабарка по-своему поддержал эту мысль, добавив, что тот, может, выродок, а, может, и нет. В каком смысле «выродок»? — заинтересовался сандинистский инспектор. Точно сказать не могу, объяснил Лабарка, на самом деле я его и не знал совсем, я даже в самолёте не обратил на него внимания. Он же с нами летел? Или нет? Ну, разумеется, Хулио, он прилетел вместе с нами, сказал Аламо и перебросил мне мяч: ты же, Монтеро, хорошо с ним знаком (сколько желчи было вложено в эти слова), так поведай нам, что он за человек. И я умыл руки. Я рассказал всё как было, с начала и до конца, к вящей скуке Аламо и Лабарки и к искреннему интересу инспектора. Когда я закончил, тот воскликнул, чёрт подери, ну и жизнь у вас, литераторов. Затем он поинтересовался, каким образом так получилось, что не все писатели захотели лететь в Манагуа. По личным делам не смогли, сказал Лабарка. Но не из-за враждебности к нашей революции? — спросил инспектор. Ни в коем случае, как можно, сказал Лабарка. А кто из писателей отказался? — спросил инспектор. Аламо и Лабарка переглянулись друг с другом и перевели глаза на меня. И я тут же всех сдал, перечислив фамилии. Надо же, сказал Лабарка, Марко Антонио тоже, оказывается, приглашали? Да, сказал Аламо, мне показалось, что это хорошая мысль. А со мной почему не посоветовались? — спросил Лабарка. Я обсуждал с Эмилио, он дал добро, сказал Аламо, недовольный, что его полномочия ставят под вопрос в моём присутствии. А кто такой этот Марко Антонио? — поинтересовался инспектор. Поэт, сухо сказал Аламо. Да, но какого рода поэт? — захотел узнать инспектор. Поэт-сюрреалист, сказал Аламо. Сюрреалист из ИРП[34], уточнил Лабарка. Лирический поэт, сказал я. Инспектор несколько раз сделал движение головой, словно чтобы сказать, ну вот и разъяснилось, хотя все мы видели, что ни черта ему не разъяснилось. И что, этот лирический поэт не захотел проявить солидарность с сандинистской революцией? Ну, сказал Лабарка, это, пожалуй, сказано слишком сильно. Думаю, просто был занят, сказал Аламо. Ясное дело, зная Марко Антонио, сказал Лабарка и засмеялся в первый раз за весь разговор. Аламо достал пачку «Деликадос» и предложил всем. Мы с Лабаркой взяли по одной, а инспектор жестом отказался и зажёг кубинскую сигарету, эти покрепче, сказал он не без ехидства, не оставшегося незамеченным. Этим он как бы хотел сказать: мы, революционеры, курим крепкий табак, настоящим мужчинам — реальный табак, как материя, данная нам в ощущениях. Крепче, чем «Деликадос»? — сказал Лабарка. Чёрный табак, товарищи, несмешанный. Аламо незаметно издал смешок в сторону и произнёс: до сих пор не могу поверить, что мы потеряли поэта, — но на самом деле он говорил: что ты можешь, козёл, понимать в табаке. Да ну его нафиг, кубинский табак, сказал Лабарка, почти не меняя выражения лица. Как вы сказали, товарищ? — переспросил инспектор. Да на помойку его, если можно курить «деликадосы». Аламо снова хихикнул, инспектор же заколебался, что лучше, побледнеть или принять озадаченное выражение лица. Надеюсь, вы это, товарищ, без заднего смысла? Переднего, заднего, я говорю как сказал и как вы меня поняли. Против «деликадосов» не чихнёшь, сказал Лабарка. И зачем Хулио связывается, пробормотал Аламо, отворачиваясь в мою сторону, чтобы инспектор не заметил, что он давится от смеха. И на чём же основано ваше мнение? — сказал инспектор, окутанный облаком дыма. Я отметил, что разговор приобретает неприятный оборот. Лабарка поднял руку и помахал ею в нескольких сантиметрах от носа инспектора, будто собираясь дать ему оплеуху. Немножко поаккуратней, товарищ, сказал он, вы курите мне прямо в лицо. На этот раз инспектор побледнел без колебаний, как будто ему стало дурно от крепкого