Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Альфонсо Перес Камарга, улица Толедо, Мехико, июнь 1981 года. Белано и Лима бунтарями не были. Не были они и писателями. Иногда сочиняли стихи, но поэтами я бы тоже их не назвал. Они торговали наркотиками, в основном марихуаной, ну и ещё предлагали грибной концентрат в стеклянных баночках из-под детского питания, противно смотреть, как какашки в амниотической жидкости в колбе, но мы потом пристрастились и больше всего брали именно их — грибы из Оахаки, из Тамаулипаса, из Уастеки, потосинские или какого ещё там рожна. Брали для потребления на наших сборищах, в более узком кругу, так сказать, en petit comite. Чьих «наших» сборищах? Разных художников вроде меня, архитекторов вроде бедного Квима Фонта (на самом деле, он нас и познакомил, причём безо всякой задней мысли, он же не знал, на какой почве мы сойдёмся — по крайней мере, не хотелось бы думать, что знал). Потому что ребятки, по сути, жили тем, что толкали наркоту. Когда познакомились (в доме у бедного Квима), вели разговоры о картинах, стихах. Разумеется, о мексиканских (а что, и другие бывают?). Но довольно быстро переключились сначала на наркоту вообще, потом где её можно добыть, и уже через пару минут они вывели меня в садик и дали пыхнуть под сенью тополя из запаса, который был у них при себе. Превосходного качества, доложу я вам, как я редко до этого пробовал. Так я и стал их клиентом. И, кстати, сделал им немало бесплатной рекламы среди художников и архитекторов, так что те в свою очередь становились клиентами Лимы с Белано. Что я могу сказать, в известном смысле нам повезло, оптимально решался вопрос. Они хоть были чистые. С ними хоть можно было поговорить об искусстве, когда забираешь товар. Мы считали, что эти не кинут и не подсунут фуфло, чем занимаются люди на улице, как всем известно. Они не болтали (а может, нам просто казалось), не подводили, у них были нужные связи, можно было им позвонить, заказать Золотой Акапулько, пятьдесят граммов, к утру, и всё, что они бы спросили, это куда подвезти и во сколько, ни слова про деньги, хотя в этом смысле жаловаться им было не на что, мы платили что скажут, с таким клиентом и работать приятно, а? И всё шло как по маслу. Естественно, возникали и стычки. И, в целом, по нашей вице. Слишком уж доверительный тон приняли, а, как известно, есть люди, с которыми надо держать дистанцию.

Демократический настрой нас подвёл. Бывали, к примеру, такие скучные сборища, что мы оставляли их выпить, расспрашивали, откуда товар, совершенно без мысли обидеть, они же и ели, и пили, но как посторонние, здесь и не здесь, будто мы все насекомые, или, скорее, коровы, которых надо пасти и доить, не вступая в какие-то там отношения, не заморачиваясь на симпатии там, привязанности. И мы, хоть и пьяные, а замечали. И иногда нам хотелось их как-то поддеть и заставить выслушать ряд замечаний, ряд мнений — могло же у нас быть мнение о том, что они есть?

Конечно, никто никогда не считал их поэтами. Тем более бунтарями. Барыги — и точка. Мы, например, уважали Октавио Паса, они же, с высокомерием невежд его ни в грош не ставили. Это же непозволительно, верно? Однажды, не знаю зачем, они высказались о Тамайо, против Тамайо, и это уже переполнило чашу, не помню в каком контексте, откровенно говоря, даже не помню, где это было, то ли у меня, то ли где-то ещё, неважно, а только кто-то заговорил о Тамайо и де Куэвасе, и кто-то из нас отметил какая мощь, какая силища прёт от любой из его работ, можно только гордиться, что имеешь такого соотечественника и современника, и тут вдруг один (оба сидели в углу, ждали денег, такими я их и запомнил), и тут вдруг один заявил что и мощь, и вся силища де Куэваса, или там вся энергия, уже не помню, — откровенный блеф, и нас как окатило холодной водой, до того, что внутри закипела холодная ярость, не знаю, понятно ли я объясняю, но мы чуть живьём их не съели. Я пытаюсь сказать, иногда слушать их было забавно. Два каких-то инопланетянина. Но чем больше они смелели, чем больше ты к ним проникался и действительно слушал, тем больше их поза внушала брезгливость и грусть. Были они, безусловно, никак не поэты и ничего революционного в себе не несли, даже, думаю, по части секса. Что я хочу этим сказать? Ну что секс, мне кажется, был им неинтересен (интересно им было только бабло, которое они могли из нас высосать), как не интересна ни поэзия, ни политика, они разве что чисто внешне претендовали на этот расхожий архетип молодого поэта-левака. А на самом деле им был безразличен и секс, стопроцентно уверен. В каком смысле «откуда я знаю»? От знакомой одной, архитектора, она попыталась переспать с кем-то из них. Наверно, с Белано. А в момент истины ничего и не вышло. У них ни на что не стояло.

14

Уго Монтеро, за пивом в баре «Ла Мала Сенда», улица Пенсадор Мехикано, Мехико, май 1982 года. Оставалось одно свободное место, и я подумал, не взять ли Улисеса Лиму с собой в Никарагуа? Поездка намечалась на январь, получился б такой новогодний подарок, тем более, мне говорили, у Лимы всё плохо, вот я и подумал, от небольшого вояжа по местам боевой славы он как раз и развеется. Так и оформил, ни с кем не советуясь, внёс его в список летящих в Манагуа. Конечно, я не понимал, что сую шею в петлю. А иначе Улисес Лима остался бы сидеть себе в Мехико. Но человек так устроен, всё непредсказуемо, то, чему быть, обязательно будет, все мы игрушки в руках судьбы, правильно я говорю?

Ну вот, возвращаясь к событиям, посадил я Улисеса Лиму на самолёт, и, вспоминая задним числом, мы ещё не взлетели, а я уж как чуял, во что обойдётся мне эта поездочка. Главой делегации был мой тогдашний начальник, поэт Аламо, и когда он увидел Улисеса, то побледнел и отозвал меня в сторону. Монтеро, что здесь делает этот придурок? Так он сказал. Летит с нами в Манагуа, ответил я. Остальные слова Аламо я