Дикие сыщики - Роберто Боланьо

В то время мы очень сдружились с Марией. Она так и жила над нами, спорадически у неё кто-то появлялся (в отдельные ночи всё было слышно, как будто у нас потолок из бумаги), но после разрыва с преподавателем математики жила она одна, и это обстоятельство — то, что жила одна, — очень сильно её изменило. Я знаю, о чём говорю, потому что живу одна с восемнадцати лет. Хотя, если вдуматься, совсем одна никогда, потому что сначала с Хасинто, а теперь — с ребёнком. Наверное, я пытаюсь сказать: самостоятельно, не в родительском доме. Ладно, дело не в этом, так или иначе, мы очень сблизились. Или действительно стали друзьями, чем до этого, видимо, не были — до этого наша дружба держалась на других людях, а не на нас. Разойдясь с Хасинто, я ударилась в стихи. Я тогда столько читала и столько писала, будто это и есть самое главное. До этого я пописывала иногда стишок-другой и считала, что много читаю, и только после его ухода начала читать и писать всерьёз. Урывала время везде, где можно.

Приблизительно тогда же нашла приработок в «Гигантэ», отец устроил через знакомых, имевших ходы на директора супермаркета в районе Сан-Рафаэль. Мария работала секретаршей в ИНБА[37]. Франс ходил в школу, я платила пятнадцатилетней девочке забирать его днём, вести в парк и сидеть с ним до моего прихода, она таким образом зарабатывала себе на мелкие расходы. Вечером, после ужина, Мария спускалась ко мне, или я поднималась к ней прочитать всё, что написала за день, обслуживая покупателей, разогревая Франсу еду, за предыдущую ночь, пока Франс спал. Живя с Хасинто, я имела дурную привычку смотреть телевизор. Теперь включала его только ради новостей, если что-нибудь происходит, и я хочу узнать поподробнее, а иногда и вообще не включала. Вместо этого, как я сказала, садилась за стол (я его переставила, и теперь он стоял у окна) и принималась читать или писать стихи, пока не закрывались глаза. Я переписывала их по десять-пятнадцать раз. Встречаясь с Хасинто, показывала ему, и он говорил своё мнение, но настоящим читателем для меня была Мария. Наконец, я стала печатать их на машинке и складывать в папку, день за днём папка росла, и я ею гордилась как материальным свидетельством, что бьюсь не напрасно.

После ухода Хасинто у меня очень долго не было других мужчин, и всю свою страсть — ту её долю, что не была направлена на Франса, — я вложила в стихи. У Марии всё было наоборот, она перестала писать, зато каждую неделю приводила новых мужчин. С тремя-четырьмя она даже меня познакомила. Я говорила: подруга, что ты в нём нашла, он тебе не подходит, он же того и гляди руки начнёт распускать, тебе этого не хватало? Но Мария меня уверяла, что всё под контролем, и действительно всё оставалось в терпимых пределах, хотя мне приходилось не раз бегать наверх (так там страшно кричали) и говорить её любовнику, чтоб убирался, а не то позвоню отцу (он, между прочим, из органов), будешь знать. Полицейские сучки, сексотки поганые, вопил один, скатываясь по лестнице. Помню, нас разобрал такой смех, мы стояли вдвоём у окна и смеялись как сумасшедшие, глядя, как он рвёт и мечет с той стороны стекла. Но серьёзных проблем, как правило, не возникало. Проблема заключалась в другом. Почему ты не пишешь, подруга? — спросила я как-то. Не тянет, сказала она, других причин нет, просто как-то не тянет.

Луис Себастьян Росадо, студия в сумерках, ул. Кравиото, район Койоакан, Мехико, февраль 1984 года. Однажды утром ко мне на работу позвонил Альбертито Мооре. Кошмар, что за ночь, сказал он. Первое, что я подумал, они там гудели до утра, но когда услышал, как он запинается, мнётся, то догадался, что дело в другом. Что происходит? — спросил я. Ты не представляешь весь ужас, сказал Альбертито. На минуту мне показалось, что он зарыдает, но вдруг меня охватило предчувствие: плакать навзрыд, непростительно, непоправимо, сейчас буду я. Что происходит? — настаивал я. Твой дружок, сказал Альбертито, подставил Хулиту по полной программе. Дивношкурый, уточнил я. Он самый, сказал Альбертито, я даже не знал. Что происходит? — опять спросил я. Я сегодня всю ночь не ложился, Хулита всю ночь на ногах, позвонила мне в десять часов, у меня, говорит, здесь полиция дома, только родителям не мзду май сказать. Что происходит? — спросил я опять. В стране полный бардак, — сказал Альбертито, — к чёрту никуда не годится ни полиция, ни медучреждения, ни тюрьмы, ни морги, ни похоронная служба, вот у этого мудака совершенно случайно оказался адрес Хулиты, они заявились к ней на дом и три часа мучили фактически допросом. Что происходит? — спросили. Мало того! Эта дура сама вызвалась ехать, совсем с ума сошла, сукины дети сначала хотели её задержать, а потом типа давай-давай, мы тебя и до морга подбросим! Они бы просто её изнасиловали по дороге! Но, ты представляешь, она как с цепи сорвалась, втолковать ничего нельзя, еду и всё, едва удержали, одна ты не едешь, я настоял, ещё Серхио Гарсиа Фуэнтес — по-моему, ты его знаешь, адвокат, я немедленно вызвал. Тут эти твари немного окстились и опять начали задавать вопросы. На самом деле, всё, что им было надо, это установить личность покойного. Я даже про тебя подумал — ты-то, наверное, знал фамилию-имя, — но не буду же я тебя подставлять! Хулита тоже решила, что лучше не надо, но такая упрямая девка, всё делает по-своему. К тебе полиция-то не приходила? Что происходит? — повторил я. Ну вот, полиция ушла, а мы вместо того, чтобы спать, начинаем — Хулита, бедный Гарсиа Фуэнтес и я — разъезжать по участкам, по моргам, чтоб опознать труп твоего приятеля. Слава богу, в конце разыскали, в Камаронесе он оказался, и то нашли только благодаря тому, что знакомый Фуэнтеса помог. Хулита его сразу узнала, хотя у него пол-лица снесло. Что происходит? — спросил я. Да успокойся уже, — сказал Альбертито. Этот знакомый Гарсии Фуэнтеса нам рассказал, что его пристрелила полиция в какой-то стычке в Тлалнепантле. Они там на нарков облаву устроили, кто-то им дал адресок рабочего общежития в Тлалнепантле, ну, все на выход, а эти засели и не хотят выходить, так