Дикие сыщики - Роберто Боланьо

и обе я выполняла неплохо — одну, в «Тамале», для собственного удовольствия и чтобы учиться новому, а другую, в «Гигантэ», потому что надо было думать о Франсе — одевать, покупать всё для школы, платить за жильё на улице Монтес (папа, бедняга, был совсем плох, и квартплата была для него не по силам, а Хасинто не мог содержать сам себя, не говоря уж о нас, Одним словом, работать и тянуть Франса приходилось мне одной. И я не жаловалась, умудряясь впридачу писать и учиться.

Однажды Фернандо Лопес Тапиа сказал, что нам надо поговорить. Оказалось, он хочет, чтобы мы жили вместе.

Сначала я не прислушалась, Фернандо впадал иногда в подобные настроения, когда ему хотелось жить сразу со всеми, и, я думала, это кончится тем, что мы с вечера снимем номер в гостинице и будем там заниматься любовью, пока у него не пройдёт желание «жить вместе». Но на этот раз он говорил всерьёз. Конечно, совсем уходить от жены он намерения не имел, по крайней мере не сразу, а постепенно приучать её к этой мысли (как он сам выразился, «поэтапно»). Всё это мы обсуждали многие дни. Или, лучше сказать: Фернандо твердил мне об этом многие дни, взвешивая «за» и и «против», я слушала и размышляла. Когда я окончательно сказала нет, он был разочарован, и долго на меня дулся. К этому времени я начала предлагать тексты в другие журналы. В большинстве мест их не брали, но кое-где брали. Между мной и Фернандо всё почему-то ухудшилось. Он придирался к тому, что я делаю, а в постели стал злым, агрессивным. Потом старался загладить, дарил подарки и норовил прослезиться при каждом удобном случае. К утру нередко бывал мертвецки пьян.

Видеть свою фамилию в других публикациях было ужасно приятно. Это давало мне чувство безопасности, и с этого момента я начала отдаляться от Фернандо Лопеса Тапии и от журнала «Тамаль». Сначала это было нелегко, но к трудностям я уже привыкла и так просто не сдавалась. Потом нашла работу корректора в одном журнале и ушла из «Гигантэ», Это событие мы отпраздновали с Хасинто, Марией и Франсом. Посреди ужина явился Фернандо Лопес Тапиа, но я не хотела открыть ему дверь. Он покричал немного с улицы и ушёл восвояси. Франс с Хасинто подглядывали из окна и хихикали. Как они похожи. Мы с Марией, напротив, не подходили к окну, но разыгрывали сцену, будто всё это очень забавно, прямо со смеху можно помереть. Мы переглядывались и без слов сообщали друг другу, какие у нас появляются мысли и давние ассоциации.

Помню, у нас свет был выключен, снизу неслись приглушённые крики Фернандо, уже утомлённые, и, наконец, прекратились. Ушёл, сказал Франс, увели. Мы с Марией опять переглянулись, уже ничего не разыгрывая, а серьёзно, мы обе устали, но знали, что нужно держаться, я встала и включила свет.

Амадео Сальватьерра, улица Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Тогда один парень спросил, а где здесь стихи Сесарии Тинахеро, и я, отряхнувшись, покинул болото воспоминаний о смерти генерала Диего Карвахаля, вскипевшее непотребным отравленным супом, так что его ядовитые испарения поднимались над нашими судьбами и зависали, как дамоклов меч, растяжка с рекламой текилы, и я сказал: на последней странице, ребята. Я смотрел, как они пробегают глазами пожелтевший журнал, уткнувшись внимательными, молодыми… какие у них были лица!.. и я всё смотрел и смотрел, пока вдруг кто-то из них не сказал: Амадео, тебе стало плохо? Ты как вообще? Может, сварить тебе кофе? Я подумал, наверное, я перебрал, поднялся неверным рывком и придвинулся к зеркалу. Там я увидел себя. Не таким, как давно уж привык, что поделать, — а просто себя. И тогда я сказал им, ребята, мне нужен не кофе, я лучше продолжу с текилой, они принесли мой бокал и налили, и, только сделав глоток, я сумел отлепиться от зеркала, оттолкнуться практически силой, на старом стекле отпечатались пальцы (десять волнистых крошечных рожиц, и каждая что-то пищала, и я бы их понял, когда бы они не вращались с такой быстротой). И когда я снова сел в кресло, я спросил, ну теперь вы что думаете, имея перед глазами подлинное стихотворение самой Сесарии Тинахеро, а не чьи-то россказни, одно только стихотворение и больше ничего, и они быстро взглянули и снова уткнулись в журнал, голова к голове, как нырнули опять в этот омут 20-х годов, поднимавший не брызги, а пыль, и, вынырнув, спросили: и что, Амадео, это всё, что у тебя осталось от Сесарии Тинахеро? Это её единственное опубликованное стихотворение? Я негромко ответил, а, может, вообще прошептал, дескать, да, больше ничего нет. И добавил, как будто зондируя: разочарованы, а? Но они, по-моему, даже не слышали, так и стояли, голова к голове, и смотрели на стихотворение, один (чилиец) глубоко задумавшись, а товарищ его — улыбаясь, этих парней трудно чем-нибудь обескуражить, размышлял я, так что перестал смотреть на них и приставать с вопросами, а растянулся в кресле, треснув костями, крак-крак, и от этого звука один поднял голову — не развалился ли я на куски? — и тут же снова вернулся к Сесарии. Я издал вздох, переходящий в зевок, и на мгновение перед глазами возникла Сесария с толпой друзей, они шли по проспекту в одном из северных районов Мехико, и среди прочей компании я увидел себя, вот такие дела, и снова зевнул, и тогда один из ребят прервал молчание, сказав, интересное стихотворение, — он говорил молодым звонким голосом. Другой поддержал, мало что интересное, но и знакомое с детства, он где-то уже это видел. Где? — спросил я. Видел, во сне — мне лет семь, я болею, с температурой… Стихотворение Сесарии Тинахеро? Ты его видел во сне, когда тебе было семь лет? И ты его понял? Ты вычислил, что оно значит? Должно же оно что-то значить. Ребята опять посмотрели и заявили, что нет, Амадео, стихотворение не обязательно должно что-нибудь значить, достаточно и того, что налицо само стихотворение, хотя изначально у Сесарии нет и этого. Дайте-ка мне посмотреть, не выдержал я и протянул руку, как нищий за милостыней, и они вложили в мои скрюченные пальцы единственный номер «Каборки», оставшийся в мире. И я посмотрел на стихотворение, которое видел множество раз:

И я попросил у ребят, расскажите, что лично вы вынесли для себя из этого стихотворения? Потому