Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Уж эти-то точно не слыхивали ни о каком висцеральном реализме и не рвались о нём что бы то ни было знать. Их представления о литературе заканчивались (может, там же и начинались) на Васконселосе{78}, ещё там просматривался некий трепет в адрес Мариано Асуэлы, Яньеса{79} и Мартина Луиса Гусмана{80} (видимо, от кого-то наслушались). Один такой журнал назывался «Тамаль»[38], с неким Фернандо Лопесом Тапиа в должности главного редактора. Там, в разделе культуры (две страницы), напечатали моё первое стихотворение, и Лопес Тапиа лично вручил мне чек с гонораром. Едва обналичив чек, в тот же вечер я взяла Франса с Марией в кино, потом мы сходили поужинать в центре. Так захотелось гульнуть после экономного домашнего питания. С этого момента я перестала писать стихи (по крайней мере, в таких количествах) и стала писать хроники о событиях в Мехико, об истории города, о парках, про которые мало кто знает, что они сохранились, заметки о колониальных домах и отдельных ветках метро и сдавать в журнал всё, что пишу. Фернандо Лопес Тапиа печатал мои материалы при каждой возможности, а по субботам, вместо того чтоб вести Франса в Чапультепек гулять в парк, я ехала в редакцию, сажала его играть с пишущей машинкой и помогала немногочисленным штатным сотрудникам «Тамаля» — когда наступала пора выпускать следующий номер, там всегда был аврал.

Я научилась верстать, выполняла работу корректора, и иногда даже выбор фотографий был на моей ответственности. К тому же там все хорошо относились к Франсу. Конечно, скудные журнальные заработки не позволяли мне бросить работу в «Гигантэ», но всё равно жить стало получше. Посреди дня в супермаркете, особенно в тяжёлые моменты, скажем в пятницу во второй половине дня или в понедельник с утра, когда время тянется невыносимо, я отключалась и начинала обдумывать следующую статью, — например, материал про людей, торгующих разным товаром на улицах в Койоакане, переходя с места на место, или про пожирателей огня из Ла Виллы, или про что угодно, — и время пролетало незаметно. Однажды Фернандо Лопес Тапиа предложил мне написать про нескольких незначительных политических деятелей третьего ряда, каких-то его, наверно, знакомых или знакомых знакомых, но я отказалась. Я не могу писать о том, к чему не чувствую личной причастности, сказала я, и он удивился: а к домам в районе проспекта Десятого Мая ты чувствуешь личную причастность? Я не нашлась, что ответить, но писать про политиков не согласилась. Как-то Фернандо Лопес Тапиа пригласил меня поужинать. Я попросила Марию присмотреть за Франсом, и мы пошли в ресторан в Рома Сур. Сказать по правде, я ждала большего, уж во всяком случае чего-нибудь пошикарней, но удовольствие получила, хотя ничего почти там и не съела. В тот вечер мы стали близки с редактором «Тамаля». У меня так долго не было мужчин, я настолько отвыкла, что с первого раза мне не понравилось. Через неделю мы снова встречались. А потом ещё через неделю. Меня иногда раздражало, что мы неизвестно на что тратим ночи, вместо того чтобы выспаться, завтра идти на работу, в ужасную рань, и весь день клевать носом, наклеивая этикетки. Но так хотелось пожить… В глубине души я понимала, что от этого никуда не денешься.

Однажды Фернандо Лопес Тапиа появился на улице Монтес. Сказал, что хочет посмотреть, где я живу.

Я познакомила его с Марией, которая сначала держалась довольно холодно, будто она принцесса, а бедный Фернандо — неграмотная деревенщина. К счастью, по-моему, он даже и не заметил её скрытых выпадов. Он вообще вёл себя просто прекрасно. Мне это понравилось. Потом Мария поднялась к себе, оставив меня одну с Фернандо и Франсом. Тогда он сказал, что пришёл, потому что хотел повидаться — не то, чтобы мы так давно с ним не виделись, но он соскучился. Глупость, наверное, но слышать было приятно. Потом мы зашли за Марией и все вчетвером отправились ужинать. Вечер прошёл очень весело, много смеялись. Через неделю я отнесла в «Тамаль» несколько стихотворений Марии, и там их напечатали. Если твоя подруга готова для нас писать, передай ей, сказал Фернандо, что я найду место для её материалов. Проблема, как я скоро поняла, оказалась в другом. Мария, при всём своём университетском образовании и так далее, не умела писать прозу — кондовую прозу без поэтических заявок, со знаками препинания, с законченными предложениями, всё такое. Несколько дней она билась над заметкой о танце, но сколько бы с моей помощью ни переписывала, закончить так и не смогла. В результате вышла поэма о танце, которую после того, как я прочитала, Мария сунула в папку с другими стихами и навсегда позабыла. Как поэт Мария всегда была много сильнее, чем я, например. Но вот в прозе писать не умела. Жаль, не сложилось работать в «Тамале», но в то же время она не старалась, не ставила в грош возможность напечататься, да и смотрела на нас свысока. Мария есть Мария, я такой её и люблю.

А отношения с Фернандо Тапией продолжались ещё некоторое время. Он был женат, о чём я подозревала с самого начала, двое детей, старшему двадцать, уходить от жены не хотел (да и я бы ему не позволила). Он часто брал меня на деловые обеды и ужины и представлял как «нашу самую активную сотрудницу». Я и вправду пыталась ею стать, и бывали недели, когда, разрываясь между «Гигантэ» и журналом, спала в среднем по три часа в сутки. Но это мне было неважно, мне нравилось всё, что со мной происходит, и хотя я не печатала больше в «Тамале» стихи, я буквально экспроприировала там страницы культуры — пристроила, в частности, стихи Хасинто и других друзей, которые не знали, куда податься со своими творениями. Многому научилась. Всему, чему можно вообще научиться в редакции журнала, который выпускается в Мехико. Самостоятельно выложить номер, разговаривать с рекламодателями, с типографией, с так называемыми большими людьми. Никто даже не подозревал, что я служу в «Гигантэ», все думали, что я живу с жалованья, которое мне платит Фернандо Лопес Тапиа, что я студентка (а я никогда даже не подступалась к высшему образованию, я и школу-то не закончила!), и в этом было что-то притягательное, вроде сказки про Золушку, и хотя потом надо было возвращаться в «Гигантэ» и снова превращаться в кассиршу или продавщицу, я не возражала, и, главное, откуда-то брались силы на две работы,