Дикие сыщики - Роберто Боланьо

что я смотрю на него сорок лет, даже больше, и ни шиша не понимаю. Говорю как на духу. Зачем я вас буду обманывать. И они сказали: это же шутка, Амадео, всего лишь шутка, за которой скрывается нечто нешуточное. Что? — спросил я. Дайте подумать, сказали они. Думайте-думайте, я не мешаю, ответил им я. Надо подумать, опять повторили они, это как-то решается, можно найти неизвестное. Вот и ищите, сказал я, а сам задремал и сквозь сон слышал: поднялся один и пошёл в туалет, встал другой и отправился в кухню, ходили, бродили немного размяться, как Пётр в чистилище, то есть в чистилище воспоминаний, в которое давно превратился мой дом, я не вмешивался и дремал, час был поздний, достаточно выпили, но я всё время слышал шаги, слышал их разговоры о чём-то, наверно, серьёзном (тогда возникали огромные паузы, каждый из них размышлял) и о чём-то не очень серьёзном (смеялись), какие ребята, какой получился насыщенный день, я давненько так не выпивал, не общался с людьми, не было повода повспоминать о прошедшем, — давно, одним словом, мне не было так хорошо. Когда я снова открыл глаза, то увидел, что ребята зажгли свет и передо мной стоит чашка свежесваренного кофе. Попей, Амадео, сказали они. Как прикажете, ответил я. Помню, пока я пил кофе, ребята уселись передо мной, продолжая обсуждать другие тексты из «Каборки». Ну так что же, спросил я, раскрыли тайну? Они отвлеклись и сказали: да нет, Амадео, там никакой тайны.

18

Хоаким Фонт, улица Колима, район Кондеса, Мехико, август 1987 года. Свобода — натуральное число. Когда я вернулся домой, там уже всё поменялось. Жена больше в нём не жила, моя дочь Анхелика заняла спальню вместе с сожителем, театральным режиссёром чуть постарше меня. Младший сын, наоборот, ушёл из дома во флигель, где жил теперь с девушкой с индейскими чертами лица. Они оба с Анхеликой целыми днями работали, хотя зарабатывали мало. Моя дочь Мария жила в меблированных комнатах у Памятника революции и с ними почти не общалась. Похоже, моя супруга снова вышла замуж. Режиссёр оказался вполне обходительный. То ли бывший соратник, то ли ученик Старого Верняка, он был нищ, неудачлив, но со дня на день грозился поставить такое, что даст ему славу и деньги. Любил поговорить об этом за ужином. Подружка моего сына, напротив, не открывала рта. Мне она понравилась.

Первую ночь я спал в гостиной. Постелил на диван одеяло, лёг и закрыл глаза. Звуки, шумы, всё как будто осталось как прежде. Но я ошибался. В них появилось что-то неуловимо иное, а что, я не мог разобрать, и это иное мешало мне спать. Я сидел на диване, полузакрыв глаза, перед включённым экраном, и так проводил ночь за ночью.

Потом въехал в бывшую комнату сына и повеселел. Думаю, оттого, что она сохраняла атмосферу счастливого и беспечного отрочества. Не знаю. Прошло три дня, и комната пахла уже только мной, то есть старостью и безумием, и всё вошло в прежнюю колею. Я был подавлен. Не знал, чем заняться, сидел час за часом и ждал в пустом доме, когда мои дети вернутся с работы и будет с кем перемолвиться словом. Иногда звонил телефон, я брал трубку. Алло, с кем я говорю? Ни меня никто не узнавал, ни я никого.

Вернувшись, на той же неделе я начал гулять по кварталу. Сначала недалеко, вокруг дома и сразу обратно. Но постепенно вошёл во вкус, стал чувствовать себя более уверенно и с каждым разом всё больше удалялся от дома. Квартал изменился. Два раза на меня напали. В первый раз мальчики, дети, вооружённые кухонными ножами. Во второй раз постарше. Не обнаружив денег в карманах, избили. Но я уже так давно не чувствую боли, что мне всё равно. Среди прочего, этому я научился в «Обители». Вечером Лола, подружка сына, обработала раны йодом и посоветовала не ходить в определённые места. Я сказал ей, не страшно, ну иногда поколотят. Приятно быть битым? — спросила она. Нет, не приятно, ответила ей, каждый день мне бы вряд ли понравилось.

Как-то вечером режиссёр сказал, что ИНБА даёт ему грант. Мы решили отпраздновать. Сын с подружкой купили бутылку текилы, а дочь с режиссёром занялись приготовлением праздничного стола, хотя, если начистоту, готовить они не умели, ни тот, ни другой. Не помню, что подавали. Еду. Я съел всё, что мне положили. Но вкусно не было. Вот кто умел такие вещи, так это моя жена, но она жила теперь в другом месте, и ей было не до наших импровизированных застолий. Я как сидел за столом, так вдруг задрожал. Помню, дочь спросила, не заболел ли. Ничего страшного, просто замёрз. Я сказал ей чистую правду, с годами я стал мерзляком. Рюмка текилы бы это поправила, но мне нельзя ни текилу, ни вообще алкоголь. Так я и трясся от холода, ел и слушал, о чём говорят. Разговор шёл о лучшем будущем. О пустяках, но по сути — о лучшем будущем. Это будущее не включало ни сына, ни меня, ни подружку сына, но и мы улыбались, произносили слова и строили планы.

Через неделю в связи с сокращением бюджета закрыли отдел, который должен был выделить грант, и режиссёр остался ни с чем.

Я понял: пора что-то предпринимать. Я стал предпринимать. Позвонил кое-каким старым друзьям. Сначала никто не мог вспомнить, кто я такой. Куда ты пропал? Где ты прятался всё это время? Что у тебя происходит, как жизнь? И я говорил, недавно вернулся из-за границы. Средиземное море, какое-то время в Италии, какое-то время в Стамбуле. Смотрел здания в Каире, обещающая архитектура. Обещающая что? Преисподнюю, ад на земле. Как в Тлателолько, но зелени больше. Как Сиудад Сателите, но без водопровода. Как Нецахуалкойотл. Архитекторов надо бы всех удавить. Был в Тунисе и в Маракеше. В Марселе. В Венеции. Во Флоренции. В Неаполе. Счастливый ты, Квим, человек, нафига ты вернулся? Мексика катится ко всем чертям, ты следишь вообще за новостями? И я говорил, что слежу, что я в курсе, что дочери слали газеты, но моя родина — Мексика, я без неё не могу. Сколько ни езди, а жить надо дома. Да ладно, Квим, ты, что ли, серьёзно? Совершенно серьёзно. Серьёзно? Клянусь, совершенно серьёзно. Сижу так, обедаю, передо мной Средиземное море, яхточки эти в типично европейском духе, а у меня слёзы вдруг на глазах,