Дикие сыщики - Роберто Боланьо

хоть сегодня, — сказала она. Не волнуйся об этом, — сказал я, — у тебя сейчас множество других проблем. Она только смотрела, не отвечая. Во время землетрясения здешние страдальцы попадали с кроватей, — сказал я, — те, кого не привязывают на ночь, вообще была страшная неразбериха, медсёстры побросали посты и выбежали на шоссе, а некоторые ушли в город проверить, живы ли свои. Так что в течение какого-то времени сумасшедшие были предоставлены самим себе. И как всё это выглядело? — спросила дочь. Да ничего особенного, одни молились, другие вышли в прогулочный дворик, большинство даже не проснулось, ни те, кто остался в кровати, ни те, кто попадал на пол. А ты как? — из вежливости спросил я. Мы с подругой сидели в квартире, втроём. С кем втроём? Я, она, её сын. И никто из друзей не погиб? Никто. Ты уверена? Да, абсолютно. Какие мы разные люди, — заметил я дочери. Почему? — спросила она. Потому, что я, не выходя из «Фортеции», чувствую, что раздавило немало знакомых. Никто не погиб, — повторила мне дочь. Ну и славно. И мы замолчали надолго, созерцая больных, что, как птички, порхали по нашей фортеции — прям херувимы и ангелы в перьях, измазанных всяким дерьмом. Какая тоска, — вздохнула дочь, или только послышалось. Кажется, дочь начала тихонько плакать, но я успешно делал вид, что не замечаю. Помнишь Лауру Дамиан? — спросил я. Я её едва знала, — сказала она, — и ты её едва знал. Я очень дружил с её отцом, — сказал я. Один сумасшедший присел на корточки, его вырвало под железную дверь. Ты подружился с отцом уже после смерти Лауры, — заметила дочь. Нет, — возразил я, — я был его другом ещё до того, как случилось несчастье. Хорошо, — сказала дочь, — не будем спорить. Потом она заговорила о спасательных работах, ведущихся в городе, в некоторых она сама участвовала, или ещё поучаствует, или хотела бы, или видела издалека. Ещё она рассказала, что её мать окончательно решила уехать из Мехико. Это меня заинтересовало. А куда? — спросил я. В Пуэбло, — ответила дочь. Потом она ушла, я остался один с Лаурой Дамиан, только с Лаурой и сумасшедшими, и её голос, тень невидимых губ мне ещё раз сказали, чтобы я не переживал, пусть жена моя едет в Пуэбло, зато Лаура остаётся со мной, пока меня не выгонят из сумасшедшего дома, а если и выгонят, она и тут меня не оставит. Ах, Лаура, Лаура, вздохнул я. Потом Лаура спросила (будто сама не знает!), как поживает молодая мексиканская поэзия, приносит ли дочь вести с полей, как они там управляются на этом марше, в кровавом поту. Я сказал ей, нормально. Я солгал, я сказал: публикуются, вон сколько нового материала, одно землетрясение чего стоит. Не надо про землетрясение, сказала Лаура, расскажи лучше про литературу.

Что тебе дочь, сообщает? Внезапно я понял, что ужасно устал, и ответил лишь, Лаура, там всё в порядке, у всех всё в порядке. А мои стихи кто-нибудь читает? — спросила она. Конечно, читают. Квим, не надо мне лгать. Я не вру, сказал я и закрыл глаза.

Когда снова открыл, оказалось, что все сумасшедшие со всех прогулочных двориков сгрудились вокруг меня. Другой бы кто закричал, рухнул на пол молиться, стенать или разделся бы донага и стал бегать, как оголтелый в американском футболе, без руля без ветрил. Кто-то другой, но не я. Вокруг копошились мои сумасшедшие, а я оставался спокоен, как мыслитель Родена, смотрел то на них, то в пол, где шла битва между чёрными и красными муравьями, молчал и ничего не делал. Небо было пронзительно синего цвета. Земля — светлая глина, с камешками и комками чуть-чуть потемней. Облака, белые, вяло тянулись к востоку. Перевёл взгляд на сумасшедших — как пешки в игре ещё более умалишённого случая. Снова закрыл глаза.

Хочитл Гарсиа, ул. Монтес, рядом с памятником Революции, Мехико, январь 1986 года. Самое интересное началось, когда я захотела опубликоваться. Сначала всё писала и правила, снова писала и уничтожала написанное, но наступил день, когда я захотела что-нибудь опубликовать и начала рассылать стихи по журналам и культурным приложениям. Мария предупредила, что это бессмысленно. Оттуда тебе никогда не ответят, там даже никто не будет читать, надо ходить самой и беседовать лично. Так я и поступила. Кое-где меня просто не впустили внутрь, но в остальных местах удавалось переговорить с редактором или заведующим литературным отделом. Они расспрашивали о моих жизненных обстоятельствах, что я читаю, какие ещё есть публикации, в чьих семинарах я занималась, какое у меня образование. Я наивно рассказывала, что имела дело с висцеральными реалистами. Большинство тех, с кем я говорила, понятия не имели, кто такие висцеральные реалисты, но упоминание этого объединения пробуждало у них интерес. Висцеральные реалисты? А это ещё кто? Тогда я более-менее разъясняла короткую историю висцерального реализма, они улыбались, некоторые что-то себе помечали, ту-другую фамилию, и просили рассказать поподробней, а потом благодарили и говорили, что позвонят, или чтоб я зашла через пару недель, и они сообщат мне о своём решении. Другие, меньшинство, вспоминали Улисеса Лиму и Артуро Белано, хотя очень смутно (они, например, не знали, что Улисес жив, и что Белано уехал из Мехико), но по крайней мере они их знали, помнили о публичных нападках, которым те подвергали других поэтов, помнили, как те против всего высказывались, помнили их дружбу с Эфраином Уэртой, смотрели на меня расширенными от ужаса глазами (значит, ты была висцеральная реалистка, да?), а потом говорили, что сожалеют, но публиковать моё творчество у них возможности нет. Мария, к которой, всё больше падая духом, я ходила жаловаться, говорила, что ничего другого и ожидать не следует, так устроена литературная жизнь в Мексике или, может, во всех латиноамериканских странах, это секта, в которой наказывают за грехи. Но какие грехи?! — возмущалась я. Это неважно, важно поменьше болтать о висцеральных реалистах, если хочешь опубликоваться.

Но я не сдалась. Работа в «Гигантэ» достала меня до печёнок… Ещё мне казалось, что то, что я пишу, заслуживает хотя бы внимания, если не уважения. С каждым днём обнаруживались всё новые журналы, пусть и не те, где мне по-настоящему хотелось опубликоваться, а другие, неизбежно появляющиеся в городе с населением в шестнадцать миллионов жителей. Их издатели и редакторы были ужасные люди, на них невозможно было смотреть без того, чтобы не задаваться вопросом: в какой сточной яме тебя откопали, откуда ты вылез? Какая-то смесь невезучих чиновников, выгнанных отовсюду, и убивцев на покаянии.