Дикие сыщики - Роберто Боланьо

так хочется в Мехико. Я всегда знал, что вернусь. И кое-кто говорил: а разве ты не лежал в психиатрической больнице? И я говорил: лежал, но давно, а как вышел, так сразу поехал развеяться. По предписанию врача. И они все смеялись остроте — не этой, так какой-то другой, я всегда уснащал свой рассказ массой забавных историй, и все говорили, ну ты, Квим, даёшь, и тогда, не зевая, я тут же осведомлялся, куда бы пристроиться на работу, не посоветуют ли они какое-нибудь местечко в архитектурном бюро, что угодно, на время, попривыкнуть к идее, что надо найти что-то солидное и постоянное, и они обычно отвечали, что с работой сейчас неважно, архитектурные бюро закрываются одно за другим, Андрес Дель Торо уехал в Майами, Рефугио Ортис де Монтесинос обосновался в Хьюстоне, так что ты понимаешь, и я понимал больше, чем они думали, но всё звонил и звонил, доставал до печёнок своими увлекательными похождениями в ином, безоблачном мире.

Благодаря проявленному упорству я нашёл себе место чертёжника в бюро у одного незнакомого архитектора Он был мальчишка, едва начинал и, узнав, что я не чертёжник, а архитектор, очень ко мне проникся. По вечерам, закрыв лавочку, мы шли в бар на Амплиасьон Попокатепетл, недалеко от улицы Кабрера. Бар назывался «Судьба», эль дестино, и там мы проводили время за разговором об архитектуре и о политике (парень оказался троцкистом), о путешествиях и о женщинах. Звали его Хуан Аренас. У него был партнёр, с ним я почти не сталкивался, сорокалетний толстяк, тоже архитектор, но впечатление производил какого-то сотрудника спецслужб и в бюро появлялся редко. Всё бюро практически состояло из нас двоих, меня и Хуана Аренаса, работы у нас почти не было, а поговорить мы оба любили, так что, по большому счёту, сидели весь день и разговаривали. Вечером он подвозил меня до дому, и когда я смотрел по сторонам из машины на тихо угасающий кошмар нашего города, мне иногда казалось, что Хуан Аренас — моя счастливая инкарнация.

Однажды я пригласил его в гости. В воскресенье. Дома никого не было, я сварил суп и зажарил омлет по-французски.

Ели мы в кухне. Было приятно сидеть, слушать птиц, слетевшихся в сад, смотреть на Хуана Аренаса — простой, хороший парень, уписывал мой омлет за обе щеки. Сам он жил один. Он был не из Мехико, а из Сиудад Мадеро, подчас ему приходилось трудно в большом городе. Чуть позже пришла моя дочь со своим сожителем, мы сели смотреть телевизор, играть в карты. По-моему, Хуанито понравилась моя дочь, и визиты его участились. Периодически я предавался мечтам, как все вместе мы жили бы под одной крышей, в моём доме на улице Колима — мои обе дочери, сын, режиссёр, Лола, Хуан Аренас. Моя жена — нет, её я не представлял живущей с нами. Только в жизни всё получается совсем не так, как это видится в мечтах, и в один прекрасный день Хуан Аренас с партнёром закрыли бюро и скрылись в неизвестном направлении.

Пришлось снова звонить старым друзьям, снова просить об одолжении. По опыту я уже знал, что искать надо место чертёжника, а не архитектора, так что вскорости снова вкалывал, на этот раз в бюро в Койоакане. Однажды начальство меня пригласило на общее сборище. Так не хотелось тащиться в метро, ехать домой, где никого нет, никто не ждёт, поэтому я принял приглашение и поехал. Собирались относительно недалеко от меня. В течение нескольких первых минут я узнал дом. Я подумал, что здесь бывал. Впрочем, необязательно — все дома определённой эпохи, тем более в одном районе, похожи друг на друга как две капли воды, так что я успокоился и прямиком отправился в кухню, поскольку с завтрака ничего не ел. Не знаю, что со мной сделалось, но я вдруг оголодал, что случается редко. Оголодал, расчувствовался почти до слёз и радовался в то же время.

Так вот, вбежал в кухню, а там стояли двое мужчин и одна женщина и оживлённо беседовали о покойнике. Я сделал себе бутерброд с ветчиной, проглотил, запил двумя глотками кока-колы, чтоб промыть горло. Хлеб оказался очень чёрствый.

Но всё равно вкусно, я сделал другой, теперь с сыром, жевал в этот раз медленно, на совесть, и улыбался, как не улыбался уже много лет. Эти трое — мужчины и одна женщина — увидели, что я улыбаюсь, и тоже улыбнулись, я подошел поближе и услышал, о чём они говорят: они говорили о похоронах старого моего приятеля-архитектора, который умер, и в этот момент мне показалось уместным сказать, что и я его знаю. Вот, собственно, всё. Они говорили об умершем, которого я тоже когда-то знал, а потом, надо думать, заговорили о чём-то другом, но этого я уже не дождался, а вышел в сад, где росли пихты и розы, подошёл к железной решётке и стал смотреть на проезжающие машины. И увидел свою «импалу» 74-го года, сильно потрёпанную временем: вмятины на боках, на дверцах, облупившаяся краска, — она ехала медленно, можно сказать, волочилась, как будто искала меня на улицах Мехико, и произведённый эффект был таков, что я затрясся, вцепившись руками в решётку, чтоб не упасть. Разумеется, я не упал, но упали очки, соскользнули с носа и свалились куда-то в кусты или в розы, не знаю куда, я только услышал звук падения, понял, что не сломались, и успел подумать — пока буду наклоняться, «импала» проедет, но без очков как же я рассмотрю, кто за рулём этого автомобиля-призрака, моего автомобиля, утраченного в последние часы 75-го, в первые часы 76-го года? А если я не рассмотрю, кто сидит за рулём, к чему мне тогда было видеть эту «импалу»? Тогда мне пришла в голову удивительная мысль. Я подумал: упали очки. Я подумал: вплоть до самого этого момента я не замечал, что теперь ношу очки. Я подумал: а вот теперь я осознал перемены. Мысль, что теперь, чтобы видеть, я должен смотреть сквозь стёкла с диоптриями, так напугала меня, что я наклонился, нашёл очки, разогнулся, надел (как весь мир вокруг изменился!). «Импала» всё ещё была там, из чего заключаю, что действовал я с быстротой, присущей лишь некоторым породам умалишённых, и через эти очки, которые минуту назад я не знал, что ношу, я вперился в темноту, искал профиль водителя, одновременно желая и страшно боясь рассмотреть, потому что кого, кроме Сесарии Тинахеро, утерянной поэтессы, мог я увидеть за