Дикие сыщики - Роберто Боланьо

рулём автомобиля, который любил больше всего на свете, который столько для меня значил, и которым я так мало успел насладиться. Но вела не Сесария. На самом деле, никто не сидел за рулём! Верю, что так. Хотя я тут же вспомнил, что сами машины не ездят, наверно и там, за рулём этой рухляди, тоже сидел мужичонка, такой же, как я, невысокий, несчастный, задавленный. Я пошёл к дому, неся этот груз на плечах, и вернулся к гостям.

Но сначала остановился на полпути, озарённый новой мыслью, и даже стал разворачиваться, хотя «импала» давно проехала, даже уже не играя в прятки: вижу-не вижу, не вижу-но воображаю. Во тьме улица превратилась в сложенную головоломку, где не хватало отдельных кусочков — в частности, на удивление, одним таким недостающим кусочком был я. Всё, «импала» исчезла с концами. Так же непостижимо я тоже с концами исчез. А теперь вот «импала» пришла мне на ум. Это я пришёл в разум.

Тогда я вдруг понял, смиренно и не рассуждая, и очень по-мексикански, что всем правит случай, и не уцелеет никто, и уж точно не я, может, самые ловкие какое-то время продержатся на плаву, но недолго.

Андрес Рамирес, бар «Золотой рог», ул. Авенир, Барселона, декабрь 1988 года. Поверьте, Белано, и я в своё время был неудачником. Давным-давно, в семьдесят пятом, уехал из Чили. Как сейчас помню, пятого марта спрягался в грузовом отсеке судна «Неаполь» и в восемь часов отплыл зайцем, слабо себе представляя конечный пункт назначения. Ну, рассказом о перипетиях этого плавания я утомлять вас не буду, скажу только, я был на целых тринадцать лет моложе, чем сейчас, и вырос в Сантьяго. В наших кварталах, в Систерне, я был известен под именем Майти Маус, зверюшка упорная и боевая. Как же эти мультфильмы мне скрасили детство! Одним словом, к тяготам путешествия я был готов по крайней мере физически. Остальное неважно — голод, страх, морская болезнь, неизвестность, а если что и известно, то как-то не в лучшую сторону. Слава богу, в таких ситуациях всегда подворачивается добрая душа: нет-нет кто-нибудь подойдёт к водостоку и даст кусок хлеба, а то и бутылку вина или миску, наполненную макаронами, дальше же — полная вольница думать о своих делах. Раньше-то всё это было непозволительной роскошью, в огромном городе надо вертеться, а под лежачий и мыслящий камень вода не течёт. Таким образом, к Панамскому каналу я методично перебрал в голове всё, что связано с детством (когда сидишь в трюме, методичность способствует), а уж оттуда — то есть, всю протяжённость Атлантического океана (ох, как далеко занесло меня от многолюбимой родины и американского континента, где я, в принципе, нигде и не побывал, но всё равно ведь родной!) — оттуда я приступил к юности и в заключение сделал вывод, что всё надо к чёрту менять. Не знаю как, не знаю, куда это всё заведёт, но в результате возникло твёрдое убеждение, что менять надо. На самом деле, знаете, это способ убить свалившееся на тебя время, не доведя себя до ручки физически и морально. Как способ, такое времяпрепровождение не лучше, не хуже любого другого, оно помогло мне не спятить после такого количества суток в сырой гулкой тьме, какого и врагу своему вряд ли кто пожелает. Но как бы то ни было, в конце концов мы причалили в лиссабонском порту, и мысли мои потекли в совершенно другом направлении. Первым делом, что вполне логично, мне захотелось сойти с корабля. Однако ушлые итальянские моряки (они меня время от времени подкармливали) предостерегли меня против такого шага. Португальский пограничный контроль, это вам не фунт изюму, что суша, что море. Пришлось потерпеть, и ещё двое суток — мне они показались неделями! — я вынужден был заседать в пустой бочке и слушать, как изо всех трюмов, из разверстой китовой глотки нашей посудины, длинно гудят голоса. Я с каждой минутой всё больше изнемогал от дурноты, нетерпения, приступов дрожи, которая била меня неизвестно с чего, и, наконец, дождался момента, когда мы снялись с якоря и оставили позади работящую португальскую столицу. В своих лихорадочных грёзах я представлял её как чёрный город: люди, все поголовно одетые в чёрное, куча домов темно-красного дерева, чёрного мрамора, тёмного камня. Меня и во сне била дрожь, и, наверное, снился Эйсебио, эта пантера среди футболистов (как он играл на чемпионате 66-го в Англии! да-да, том самом, где с нами, чилийцами, поступили по-скотски)… Может быть, этот образ Эйсебио и навёл меня на чёрный город?

Потом мы снова пустились в плавание и обогнули Пиренейский полуостров, а я всё страдал от дурноты. Парочка итальянцев вытащила меня на палубу, чтобы я чуть-чуть отдышался. Я увидел вдали огоньки и спросил, что это такое, какая часть света, настолько недоброго лично ко мне. Африка, буднично отвечали они. Дрожь охватила сильней, чем во все предыдущие дни. Припадки сделались такие, будто я бьюсь в эпилепсии, хотя это была только дрожь. Итальянцы посадили меня на палубе и отошли в сторонку, как люди, отлучившиеся от постели больного выкурить сигарету. Один итальянец твердил: если помрёт, лучше выбросить за борт. Другой соглашался с одной оговоркой: может, ещё не помрёт. Я хоть не знаю итальянского, разобрал чётко. Всё-таки родственные языки. Вы, Белано, небось испытали всё это на собственной шкуре, зачем мне вдаваться в детали.

Жажда жизни, стремление выжить, инстинкт подсказали собраться с силами и ободрить моих доброхотов, что я не помру. Я в порядке, в какой мы идём сейчас порт? Я дополз назад в трюм, свернулся в углу и заснул.

К Барселоне мне сделалось лучше. На вторую ночь я тихонько сошёл с корабля и миновал паспортный контроль, прикинувшись грузчиком ночной смены. Обут-одет, в носках припасено десять долларов, жизнь бывает прекрасна и удивительна, и каждый раз по-разному — никогда не забуду момент, когда предо мной разостлалась барселонская Рамбла! Её бульвары и улочки так и раскрылись навстречу, словно объятия женщины — первый раз видишь, но сразу же знаешь, что эта — твоя. Вся мечта твоей жизни! Без блефа, Белано, работу я разыскал в первые три часа. Имей пару рук, не ленись — вот и всё, что потребно чилийцу, чтоб уцелеть в любой части света, как мне на прощанье сказал мой отец. Хорошо б набить морду старому сукину сыну, однако сейчас не об этом. Верно одно: к концу этой незабываемой ночи, едва перестав шататься от длительной качки, я