Дикие сыщики - Роберто Боланьо

И тогда мне приснился сон, в результате которого я стал читать, без удержу и без просвета, не жалея ни глаз, ни сил, и читал всё подряд от биографий исторических лиц (эти пошли лучше всех) до литературы по оккультизму и стихов Неруды. А сон был простой. Даже не то чтобы сон, а слова, произнесённые не моим голосом: она тысячами несёт яйца. Ну как вам? Можно подумать, что снилась мне жизнь муравьёв или пчёл, но могу гарантировать, пчёлы и муравьи не стояли там рядом. Кто же несёт эти яйца, тысячами причём? Не знаю. Единственное, что известно, сидит в одиночестве, мечет. И, уж простите за педантизм, уточню: в месте вроде платоновской пещеры, ад — не ад, рай — не рай, а скорее то место, куда отправляются тени… Как там у философов-греков?.. Она тысячами несёт яйца, отчётливо произнёс голос, и было понятно: где тысячи, там миллионы. И так же понятно, в одном из снесённых яиц, отторгнутых (но не бездушно, а на дальнейшую жизнь!), сидит моя удача. И, вероятно, я никогда не пойму природу чуда, природу богатства, свалившегося на меня. Но чилиец неведенья стерпеть не может, и я всё читал, просвещался ночами, а утром глаза продеру и вперед — отпирать свои бары, без устали вкалывать в той атмосфере трудового рвения, которая вообще в Барселоне царит от зари до зари и подчас кажется нездоровой. Потом запирал свои двери, подсчитывал выручку, снова садился за книги и иногда засыпал, не сходя со стула (тоже нередко бывает с чилийцами), а просыпался на рассвете, когда голубизна барселонского неба отливает лиловым, почти фиолетовым, и хочется петь или плакать от одного её вида, — и снова опускал глаза в книгу, не дав себе даже опомниться и отойти ото сна, будто завтра мне умирать и нельзя упустить этот шанс разобраться, что происходит во мне и вокруг, в том числе под ногами.

Одним словом, бился я в кровавом поту, хотя сам это мало тогда замечал. Потом вот, Белано, познакомился с вами, взял вас на работу. Мне надо было сменить человека на кухне. Не помню, кто вас прислал — наверно, другой какой-нибудь чилиец. А я всё задерживался в ресторане после работы, якобы сверить счета, бухгалтерию — на самом деле, сидеть здесь на стуле в прострации. Однажды мы перекинулись парой слов, помните? Я был тогда поражён, как вы здраво и вежливо мне отвечали. Сразу бросалось в глаза: человек много читал, много ездил, и у него только временно не заладилось. Откуда что берётся, минутная симпатия — и вот я уже откровенничаю перед вами, как ни разу ни с кем за все предыдущие годы. Не только про тотализатор (это-то как раз для всех, кто меня знает, секрет Полишинеля), но и про то, как я выиграл, про свистопляску цифр в голове, а вот это уж точно никому не известно. Я вас и в гости к себе приглашал, и с семьёй знакомил, и работу постоянную предлагал. Приглашение вы приняли (помните эмпанады? лучшее кулинарное творение моей мамы!), а вот от работы отказались, мотивируя тем, что надолго вряд ли задержитесь в баре (и то сказать, сфера услуг — неблагодарное дело, все перегорают, Но, несмотря ни на что, мы остались друзьями, мне так показалось. Не стало помехой и то, что я работодатель. Вы-то небось и внимания не обратили, а для меня это был переломный период. Никогда я настолько вплотную не подходил к цифрам — в смысле, сознательно, — и не внедрялся на их территорию так далеко — я к ним, а не они ко мне. Вы возились с посудой в «Золотом роге», а я расположился за столиком недалеко от входа, разложив вперемежку романы, свою бухгалтерию, закрыл глаза. Представьте, мне придавало смелости знать, что вы где-то неподалёку. Может быть, всё это глупость. Вы когда-нибудь слышали новую версию острова Пасхи? Что настоящий такой остров — Чили? Известное дело, Андийские Кордильеры нас отделяют от мира с востока, на севере у нас пустыня Атакама, на юге — Антарктида, а с запада — Тихий океан, так что отрезаны мы ото всех не хуже острова Пасхи и сами себе — моаи[45], стоим и глазеем в четыре стороны света с большим изумлением. Поздно ночью, под звон перемываемых вами тарелок, я как-то вообразил, что я снова в грузовом отсеке «Неаполя». Эту ночь вы, наверное, помните. Мне вдруг почудилось, что меня, полумёртвого, бросили в трюме — матросы забыли, а остальные не знают, — и вот я в предсмертном бреду себе вообразил, что сошёл в Барселоне, стал повелителем цифр, сорвал тотализатор, стал зарабатывать деньги, открыв своё дело, перевёз и обеспечил семью, создал всем и себе комфортную жизнь, — что я всё, вплоть до Розы, детишек и баров, придумал в бреду, и так живо и правдоподобно единственно оттого, что смерть пришла — стоит надо мной в гнусном вонючем трюме, а я задыхаюсь. Открой глаза, Андрес, — твердил я себе, — Майти Маус, открой же глаза, — но мой собственный голос был мне незнаком и пугал, так что я не послушался и не открыл. Только в мультфильмные круглые уши звенели тарелки, бокалы, и я таким образом вспомнил: Белано на кухне! — и лишь уцепившись за это, сказал себе, какого ляда, Андрес, очнись, не хватало тебе только спятить, если тебе снится сон — тогда спи, а не хочешь — проснись и открой поскорее глаза и не бойся. Тут, наконец, я разинул глаза и увидел, что я в своём «Золотом роге», а цифры вокруг барабанят по стенам дождём радиоактивных осадков, как над Барселоной рвануло — если б я знал, я бы и глаз не открыл, но теперь было поздно. Я поднялся со стула и отправился в кухню, разобрало поделиться, и именно с вами, вы помните? Зрелище я являл жалкое — трясся, наверное, взмок, — кто бы мог вообразить, что голова у меня работает ясней, чем во всю предыдущую жизнь, даже ясней, чем сейчас, — оттого, наверное, и смолчал, не стал рассказывать глупостей, а предложил вам заняться у меня чем-нибудь поприличней посудомойства, смешал коктейль куба-либре, принёс вам, расспросил о нескольких книжках, но того, что я только что пережил — не сказал.

Отсчитывая минуты с этой ночи, я понял, что при некотором благоприятствовании судьбы, может быть, выиграю ещё раз, если