Дикие сыщики - Роберто Боланьо

сам когда-то встречался с девушкой по имени Нора Кастро Биленфельд, и они чуть не стали жить вместе, но ни с того ни с сего разошлись. Я пару раз побывала в больнице, мое тело изменилось. В общем, я села на поезд в Париж, чтобы встретить Авраама в аэропорту. Только часов через десять до меня дошло, что он не прилетит. Ушла из зала ожидания в слезах (потом только заметила, что плачу). На ночь остановилась в дешёвой гостиничке на Монпарнасе и несколько долгих часов всё обдумывала, как жить дальше, и подводила итоги, пока тело не отказалось обдумывать и подводить. Пришлось растянуться в постели, смотреть в потолок, я закрывала глаза и пыталась уснуть, но никак не могла. Так прошло несколько дней, безо сна, в гостиничном номере, днём иногда выходила, но пища в меня никакая не лезла. Заставляла себя иногда умываться, страдала запорами, головной болью и не имела желания жить.

И так далее, пока не уснула. И тут мне приснилось, что я в Барселоне — и всё меняется. Как возрождение из пепла. Проснулась, заплатила по счёту, села на первый же поезд в Испанию. Первые дни я жила в пансионе на Рамбла Капучинос и была вполне счастлива. Купила себе канарейку, два горшка с геранью, сколько-то книг, но как кончились деньги, пришлось звонить матери. Первое, что я слышу — Авраам в тщетных поисках прочёсывает Париж. Семья в истерике, куда я пропала. Она спросила, ты что, с ума сошла так нас пугать? Я ответила, что пока не сошла, и засмеялась. Мне показался забавным не столько вопрос (как дела? не сошла ли с ума?), сколько возможность дать честный ответ. Далее я объяснила, как безнадёжно торчала в аэропорту, Авраам меня просто подвёл. Доченька, сказала мать, никто тебя не подводил, ты перепутала даты. Откуда такая осведомлённость, подумала я, это что, Авраам так рассказывает? Сообщи, где ты, чтобы Авраам мог тебя разыскать, говорила мать в телефоне. Я дала адрес, сказала про деньги, повесила трубку.

Через два дня в пансионе стоял Авраам. Встретились мы, прямо скажем, прохладно. Логично предположить, что он только что из Парижа, но на самом деле он обосновывался в Барселоне в те же дни, что и я. Мы пообедали в старинном, готическом квартале, после чего он повёл меня к себе. Идти было недалеко, рядом с площадью Сант-Хауме, галерейщица София Тромиадалл пустила ого пожить в своей квартире (сколько хочешь, столько живи), поскольку сама она в Барулине почти не появлялась. На следующий день мы пошли в пансион за моими вещами, и я поселилась в квартире. Отношения тем временем никак не теплели. Не то чтобы я затаила какое-то зло за несостыковку в Париже (может, действительно, в перепутала), но ощущение осталось такое, что я приняла предложение зваться женой, спать в одной кровати, сопровождать в музеи, на выставки, выступать в роли хозяйки, когда приходят друзья, — вот и, собственно, смысл договора. Так прошло несколько месяцев. Как-то раз в Барселону приехал Даниэль Гроссман. Он знал, где живёт Артуро Белано, и ходил туда чуть ли не каждый день. Однажды я пошла с ним. Пообщались. Он меня, оказалось, прекрасно помнит. На следующий день я пришла снова, на этот раз одна. Мы сходили поесть в дешёвую забегаловку, он пригласил. Не могли наговориться. По-моему, я выложила ему всю свою жизнь. Он, правда, тоже болтал. О чём, я забыла. В любом случае, я разболталась побольше него.

С тех пор мы встречались как минимум дважды в неделю. Однажды я пригласила его к себе, если можно назвать барселонскую квартиру тромпадурши «к себе». Как раз когда он уходил, явился Авраам, и я заметила, что Авраам ревнует. Он поздоровался, поцеловал меня в лоб и демонстративно заперся у себя в кабинете. Потом я проводила Артуро, вошла и спросила, что он своим поведением хочет сказать. Он не ответил, но ночью со мной занимался любовью с утроенным ожесточением — совсем не так, как у нас было принято. Я понадеялась, вдруг в этот раз… Но в результате опять ничего не почувствовала. Только вдруг поняла, что любви с Авраамом конец. Пора ехать в Мексику, изучать кинематографию, возвращаться в университет, на следующий день позвонила матери, и она прислала мне денег на билет в Мехико. Когда я сказала Артуро, что уезжаю, я заметила у него в глазах грусть. Мне подумалось, вот единственный здесь человек, которому будет меня недоставать. Как-то, ещё до того, как решила уйти от Авраама, я рассказала Артуро, что танцую. Он вообразил, в кабаре и чуть ли не даже стриптиз. Я бы рада, ответила я, кабаре — это было бы круто, только училась я современному танцу. На самом деле, мысль ни о каком кабаре мне и в голову не приходила, выделывать их жалкие штучки-дрючки, вращаться в полупреступной среде и таскаться с места на место, но когда Артуро сделал это нелепое предположение, я первый раз в жизни задумалась о перспективе действительно стать профессиональной танцоркой. В воображении такая жизнь вдруг не показалась противной, скорее болезненно привлекательной, хотя позже, конечно, я отказалась от этой идеи, и без того всё запуталось. В Барселоне я задержалась ещё на две недели и каждый день встречалась с Артуро. Говорили мы без конца и, как правило, всё обо мне. Про родителей, про их развод, про империю деда (он торговал у нас нижним бельём, преуспел и бразды правления передал моей матери). Про отца (медицина, моё преклонение перед ним и обожание), про то, как я боролась с весом в подростковом возрасте (он отказывался верить, глядя, какая я стала худая), о моём членстве в троцкистской партии, о моих Любовях и сеансах психоанализа.

Однажды мы ездили на конюшню в Кастельдефельсе, хозяин её оказался другом Артуро, и нам на целый день выдали двух лошадей забесплатно. Я занималась в клубе верховой езды в Мехико, а он научился ребёнком, на юге Чили. Первые несколько метров они у нас прошли шагом, а потом я предложила пустить их наперегонки. Тропа была узкая и прямая, потом поднималась по усеянному соснами склону и затем снова спускалась к высохшему руслу реки, далеко за рекой начинался туннель, а за туннелем — море. Мы скакали галопом. Сначала он держался рядом со мной, но потом в меня как бес вселился, я слилась с этой лошадью и припустила в бешеном темпе, оставив Артуро далеко позади. Если б я в этот момент умерла, показалось бы совсем