Дикие сыщики - Роберто Боланьо

не поверил, смеялся и в результате назвал своего закадычного друга сукиным сыном. Больше мы к этой теме не возвращались, но иногда, в мой второй барселонский приезд, я вспоминала Улисеса и его слёзы, и как он боялся остаться последним, кто всё ещё живёт в Мексике.

Как-то я приготовила курицу с красным соусом моле, мы ужинали, окна были раскрыты, жарко, по-видимому середина лета, и вдруг с улицы раздался страшный рёв, будто всё население вывалило на митинг протеста, только на самом деле был не митинг, а просто чья-то футбольная команда выиграла. Перед этим я накрывала на стол, возилась, готовила соус, а теперь мы, оглушённые уличным воем, даже посидеть спокойно не могли, хоть кричи, чтоб друг друга расслышать. Пришлось закрыть окно. Тут же сделалось душно, курица острая, Артуро весь взмок, я взмокла, снаружи донёсся новый взрыв ликований, и нервы у меня не выдержали. Я разрыдалась. Самое странное, что когда Артуро попытался меня обнять, на меня накатила волна неистовой ярости, я начала его оскорблять, мне хотелось драться, наносить удары, но вместо того, чтоб ударить его, получилось, что я, как заведённая, только твержу: я, я, я, — и себя тычу в грудь большим пальцем. Артуро поймал меня за руку. Позже он говорил: «испугался, что сломаешь палец». Расцарапаю грудь. Или и то, и другое. Потом я успокоилась, мы вдвоём вышли на улицу, чтобы чуть-чуть продышаться, но всё было забито народом: миллионные толпы на Рамбле, отдельные перекрёстки перегорожены мусорными баками, у стоящих машин петушатся подростки, пытаясь их перевернуть. Машут флагами. Громко хохочут и смотрят, как на идиотку: чего эта дура с кислым лицом вышла, толкается, дышит, хватает ртом воздух, которого нет, будто вся Барселона в огне, удушающий жар и метанье орущих теней в угаре футбольных речёвок. Потом раздалась полицейская сирена. Снова вопли. Посыпались разбитые стёкла. Мы побежали. По-моему, между Артуро и мной всё закончилось именно в этот момент. По вечерам мы обычно писали. Он сочинял свой роман, я — дневник, стихи иногда и сценарий для фильма. Мы сидели друг напротив друга и пили чай. Не заботясь о публикации, стремились познать себя и на что мы способны. А когда не писали, то разговаривали до упаду, делились мыслями и наблюдениями, в основном я рассказывала про себя, но иногда и Артуро — про друзей, погибших на многочисленных войнах Латинской Америки, и отдельные имена мне даже были знакомы, ведь многие из них хотя бы проездом бывали в Мексике, когда я состояла в троцкистской партии. Хотя о большинстве я слышала в первый раз. И ещё мы занимались любовью, но с каждым днём я отдалялась всё больше — я не хотела, я этого не желала, но уходила всё дальше и дальше, сама не зная куда. В сущности, с Авраамом всё происходило в точности так же, только теперь было хуже, теперь у меня ничего не осталось.

Однажды, во время любви, я всё это выложила Артуро. Что, кажется, схожу с ума, все симптомы вернулись. Долго я говорила. Ответ меня удивил (последний раз за нашу совместную жизнь) — сходи, сказал он, и я тоже сойду, с тобой вместе не страшно. Не искушай судьбу! — оборвала я его. Да не судьбу я сейчас искушаю, — возразил он. Я посмотрела ему в глаза, хотя было темно. Ты это всерьёз? Вполне, — ответил он и прижался ко мне всем телом. Я погрузилась в ничем не тревожимый сон. А наутро мне стало понятно: пора оставить его в покое, и чем раньше, тем лучше. Днём я позвонила матери из «Телефоники». В те годы и сам Артуро, и все его друзья как-то исхищрялись звонить по международной бесплатно. Каким образом они это проделывали, до сих пор не понимаю, но «Телефонику» они наказывали на тысячи миллионов песет: найдут кабинку, приладят пару проводков и готово, звони, ни о чём не думай. Аргентинцы бесспорно лидировали, на втором месте — чилийцы, а вот ни один мексиканец так и не освоил систему. Что и говорить, отсталая нация, не оснащённая техническими навыками выживания в современном мире. А, может, всё дело в том, что у тех немногих мексиканцев, что жили в те времена в Барселоне, всё-таки не настолько зашкаливало с нищетой, чтобы так рисковать. Левые телефоны можно было легко отличить ото всех остальных по огромным очередям, особенно ночью. В этих очередях стояли все сливки и все подонки латиноамериканского общества — те, кто расстреливал, и кого расстреливали, те, кто сидел по тюрьмам за попытку создать лучшее общество, и те, кто нигде не сидел, а слонялся по улицам, торгуя подделками под золотые часы. Возвращаешься, бывало, из кино, и, как увидишь такую очередюгу — на площади Рамальерас, например, — так и сожмёшься в комок, металлический холод по позвоночнику, так с головы до пят и пробивает. Молодые ребята, бабёнки с грудными детьми, пожилые, о чём они думают, столпившись здесь в два часа ночи, в час ночи? Чего ждут? Своей очереди, пока предыдущие наговорятся? (Звука не слышно, но можно легко догадаться, о чём, — ведь они жестикулируют, плачут, подолгу молчат, то кивая, то мотая в ответ головой). Пока их не разгонит полиция? Что будет раньше? И это всё, чего они ждут? Теперь мне до этого тоже нет дела. Я позвонила матери и попросила прислать перевод.

В один прекрасный день сообщила Артуро, что уезжаю, что больше мы вместе жить не можем. Он спросил, почему. Я сказала, что я его не выношу. Что я тебе сделал? — спросил он. Ничего, сказала я, я сама себе делаю вещи, ужасней которых никто мне не сделает. Мне надо побыть одной. Кончили мы воплями и скандалом. Я переехала к Даниэлю. Периодически появлялся Артуро, и мы опять и опять выясняли отношения, с каждым разом видеть его было всё нестерпимей. Получив деньги от матери, я собралась и полетела в Рим. Да, забыла ещё про котёнка. Перед тем, как мы стали жить вместе с Артуро, какая-то его знакомая (может, любовница, не знаю), всучила ему шестерых котят — ей уезжать надо было, а кошка возьми да и разродись. Так вот, оставила она ему котят, а сама с кошкой уехала. Он их какое-то время держал, пока были маленькие, надеясь, что эта подруга-любовница когда-нибудь их заберёт. Но потом стало ясно, что не заберёт, и он стал их пристраивать. Большинство разобрали, осталась одна серая кошечка, которую никто не взял, и её унесла я. Авраам рвал и метал,