Дикие сыщики - Роберто Боланьо

в больнице в районе, который называется буэносайресским. Палата большая и светлая, с окном в парк, телевидение — больше ста каналов. С утра гуляла в парке, читала романы. Днём валялась в палате, спала. Однажды, вернувшись из Барселоны, пришёл Даниэль. Приехал он ненадолго и, как только узнал, что я больнице, пришёл навестить. Я спросила, ну и как я тебе. Ничего, сказал он, только очень худая, и мы засмеялись. Хорошо уже то, что я с ним вместе смогла засмеяться. Когда он уходил, я спросила, как там Артуро. Даниэль сказал, что в Барселоне он уже не живёт. Во всяком случае, они давно не виделись. Ещё через месяц я стала весить пятьдесят килограммов, и меня выпустили из больницы.

Но жизнь моя мало изменилась. Я жила у матери, на улицу не выходила — физически была в состоянии, но не хотелось. Мать отдала мне свой старый «мерседес», но в тот единственный раз, что я села за руль, я чуть не врезалась. Любая мелочь заставляла меня плакать. Дом, увиденный издалека; пробки; люди, застрявшие в машинах; новости. Однажды звонил Авраам из Парижа, сообщил, что организовывает коллективную выставку молодых мексиканских поэтов. Завёл было речь о моём состоянии, но я его оборвала. Поговорили о том, как продвигается его работа, в обществе и в мастерской. Положив трубку, я отметила, что мне удалось не пролить ни единой слезинки. Прошло ещё немного времени, и, как раз когда моя мать уж совсем было приступила к выполнению своего плана переехать в Лос-Анджелес, я опять резко снизилась в весе. Тогда, не продавая пока производство, мы с ней сели на самолёт и полетели в Лагуна Бич. Первые недели я снова лежала в той самой лосанджелесской больнице, и меня тщательно обследовали, а после выписки мы поселились на улице Линкольн в Лагуна Бич. Мать там бывала и раньше, но одно дело приезжать туристом, и совсем другое — повседневная жизнь. Какое-то время присматривались, выбирали место для жизни. Выходили спозаранку, садились в машину и на весь день отправлялись куда-нибудь в Дана Пойнт, Сан-Клементе, Сан-Онофре. Как-то раз оказались в маленьком городке недалеко от Кливлендского национального парка, назывался он Сильверадо, как в фильме, и так нам понравился, что мы туда переехали — сняли там домик с садом, купили овчарку, мать назвала её Хьюго, как её друга, оставшегося в Мексике.

Там мы прожили два года. За это время мать продала фабрику деда, а я регулярно ходила к врачу, уже не на лечение, а на осмотр, для порядка. Раз в месяц мать летала в Мехико. По возвращении привозила романы, мексиканские, зная, какие мне нравятся — либо старые, проверенные, либо последние Хосе Агустина, Густава Сайнца и более молодого поколения. Но в какой-то момент я перестала читать и их, привезённые книжки на испанском так и лежали нетронутые по углам. Однажды без предупреждения она привезла с собой друга. Это был инженер по фамилии Кабрера, работал на строительстве объектов в Гвадалахаре, вдовец, два сына чуть постарше меня, оба живут в США, но на восточном побережье. У них были тихие, кроткие отношения, рассчитанные на долгий срок. Помню, мы с матерью говорили о сексе. Я сказала, любовная жизнь для меня закончена, и после долгого увещевания она заплакала, прижала меня к себе, бормоча, ты моя дочь, я тебя никогда не оставлю. Впрочем, мы редко ссорились. Мы читали, сидели у телевизора (в кино не ходили вообще), раз в неделю выбирались в Лос-Анджелес, там посещали выставки и концерты. Кроме одной восьмидесятилетней еврейской пары (мать познакомилась с ними в супермаркете, так она мне сказала), знакомых в Сильверадо у нас не было. Эту пару мы навещали каждые три-четыре дня, заходя на пятнадцать минут — мать их просто жалела, вдруг у них что-то случится, в любую минуту один умрёт, и другой растеряется, как быть, что делать. Мне в это было трудно поверить: во время Второй мировой старики прошли концентрационный лагерь в Германии, смерть не застала бы их врасплох. Но моей матери нравилось помогать и хотелось быть нужной. Фамилия этой четы была Шварц, а они звали нас «мексиканки».

Мать улетела в Мехико, и я отправилась к ним, первый раз одна. Неожиданно для себя, я просидела там кучу времени, и разговор оказался интересный. Меня угостили лимонадом, а Шварцы налили себе по рюмочке виски, утверждая, что в их возрасте это лучшее лекарство. Заговорили о Европе, которую они неплохо знали, о Мексике, куда пару раз ездили. Правда, представления о Мексике у них были самые поверхностные и неадекватные. Помню, раз взглянули на меня и сказали, вот настоящая мексиканка, не ошибёшься. Ну, естественно, мексиканка, а кто ещё?.. В общем, хорошие люди, я стала наведываться к ним довольно часто. Иногда кто-то из них себя плохо чувствовал, тогда они звонили по телефону, просили купить что-нибудь в магазине, отнести бельё в прачечную, захватить им газету: иногда «Лос-Анджелес Пост», иногда местную сильверадскую, четыре странички бытовухи и ничего интересного. Они слушали Брамса, считая его и романтиком, и основательным трезвым мужчиной, а телевизор включали лишь в редких случаях. В отличие от них, я почти не ставила музыку, а телевизор бубнил целый день.

Где-то через год нашей жизни в том городке Шварц умер, мы вместе со старушкой Шварц похоронили его на еврейском кладбище в Лос-Анджелесе. Мы настаивали, чтобы она ехала с нами в машине, но она отказалась и села в специально нанятый лимузин (как нам показалось, одна), и он следовал за похоронным микроавтобусом, где стоял гроб, но по прибытии из лимузина вылез какой-то тип лет сорока с бритым черепом, одетый в чёрное, и галантно, как невесту, высадил госпожу Шварц. Та же сцена повторилась при отъезде: старушка Шварц села в машину, бритый закрыл за ней дверь, лимузин тронулся, мы в белом ниссане ехали следом. В Сильверадо остановились у дома Шварцев, бритый помог ей выбраться, сел в лимузин и уехал, а старушка Шварц осталась стоять на тротуаре. Хорошо, что мы не свернули домой, сказала мать. Вылезли из машины, подошли к ней. Старушка Шварц находилась в глубокой задумчивости, глядя вдаль, провожая глазами исчезнувший лимузин. Мы ввели её в дом, мать поставила чайник. Госпожа Шварц молча повиновалась до первого глотка чая, но тут из рассеянья вышла, чтобы попросить рюмку виски. Мать встретилась со мной глазами, во взгляде её — торжество. Она стала расспрашивать, где взять бутылку, где хранятся рюмки. Водой развести? Без, спасибо,