Дикие сыщики - Роберто Боланьо

жив. У неё поселяется группа учёных. В рекордные сроки дом превращается в лабораторию, а её угодья, включая сторожку, — в невиданный райский сад. Чтобы защитить его от посторонних взоров, возводится неприступная стена. Научные разработки идут полным ходом, и, наконец, удаётся оплодотворить проститутку (за соразмерную мзду) клоном бродяги. И вот через девять месяцев проститутка рожает ребёнка, отдаёт его героине и исчезает.

Пять лет миллионерша растит ребёнка под присмотром специалистов. По прохождении названного срока её тоже оплодотворяют, на этот раз её собственным клоном. Через девять месяцев рождается девочка. На этом лаборатория сворачивается, учёные покидают дом, а на их место прибывают выдающиеся педагоги и под бдительным оком миллионерши налаживают преподавание наук и искусств. Убедившись, что процесс пошёл, та отправляется путешествовать, ведёт бурную светскую жизнь, затевает рискованные авантюры, заводит романы, — блистает, одним словом, в обществе, — но периодически наезжает проверить, как дети и всё ли по плану. Клон бродяги неотличим от Него, та же чистота и невинность, когда-то пленившая ей сердце, только теперь он ухожен, обласкан, детство его протекает в приятном чередовании игр и изучения полезных для жизни предметов. Девочка-клон, разумеется, точная копия её самой, так что, в общем и целом, детство клона является дублем знакомых падений и взлётов детства миллионерши, всё те же ошибки и те же находки учителей.

Сама она редко показывается на глаза, лишь однажды любознательный клон бродяги (он неутомимо играет, исследуя всё вокруг) различает её силуэт в кружевных занавесках в окне верхнего этажа и бросается ловить призрак. Напрасно.

Так проходят годы. Дети выросли, и они неразлучны. Миллионерша чем-то там заболевает, смертельно, наверное рак, и, после чисто формальной попытки бороться с болезнью, сдаётся и готовится к смерти. Хоть она и нестарая, сорок два года. Составляется завещание, по которому клоны, в день своего бракосочетания, становятся единственными наследниками огромной суммы. Потом она умирает, горько оплаканная всей командой учёных, педагогов и адвокатов.

Последняя сцена в рассказе: после оглашения завещания бывшие домочадцы сидят и гадают, что теперь будет, причём самые наивные и наименее приближенные к внутреннему кругу задают вопросы, которые, видимо, по мнению Старджона, должны возникать у читателя. А что, если клоны не захотят пожениться? Допустим, сейчас они очень близки, вместе выросли, но ведь между братско-сестринской любовью и любовью плотской есть разница, верно? Зачем разрушать детям жизнь? Зачем сковывать их одной цепью?

Вспыхивает горячий спор. Высказываются непростые этические дилеммы. Но тут старейшие из адвокатов и учёных спешат прояснить недоразумения. Дело в том, что достаточно денег для обеспеченной жизни мальчик и девочка всё равно получат, даже если не влюбятся по-настоящему и не поженятся. Но, независимо от исхода, через год учёные снова оплодотворят какую-нибудь женщину клоном бродяги, а через пять лет повторят операцию с клоном миллионерши. И всё покатит по новой, а когда одному будет двадцать три, а другой восемнадцать, какая бы между ними ни сложилась любовь, плотская или братская, учёные или их последователи опять создадут два новых клона, и так до скончания времён, либо пока состояние миллионерши не истощится.

На этом рассказ заканчивается — лицо миллионерши, лицо бродяги на фоне заката, а дальше звёзды и бесконечность. Жутковатый конец. Есть в нём величие, но вообще жутковатый. Как и всякая безумная любовь. Если вечность помножить на вечность, получится вечность. Но жуть и безумие — это как минус на плюс, на какое величие ни умножай, всё получится жуть и безумие, правда?

20

Хосе Лендойро, Траянские Термы, Рим, октябрь 1992 года. Адвокатом я был редким. Обо мне с одинаковой меткостью можно сказать lupo ovem commisisti[48] или alter remus aquas, alter tibi radat harenas [49]. Хотя я предпочёл бы катуллово noli pugnare duobus[50]. Когда-нибудь мои достоинства будут оценены.

В те времена я путешествовал ради эксперимента. Работа юриста и адвоката давала достаточно средств, чтобы я мог сполна посвятить себя благородному делу поэзии. Unde habeas quaerit пето, sed oportet habere, что в более внятном нам выражении значит: не спрашивают об источнике благ, были бы сами блага. Людям с заветным призванием немаловажно запомнить следующий тезис: поэты в восторге падают ниц перед ликом маммоны.

Вернёмся, однако, к эксперименту. Скажем так, изначально я только везде разъезжал и присматривался, наблюдал, но скоро мне свыше было дано понять, к чему я стремился на подсознательном уровне — составить себе идеальную карту Испании. Hoc erat in votis, таков был мой замысел, как говорит бессмертный Гораций. Естественно, я выпускал и журнал. С вашего позволения, я, имярек, был его меценатом. Я же — редактор, издатель, ведущий поэт. In petris, herbis vis est, sed maxima verbis: и травы, и камни имеют достоинства, но больше всех их имеют слова.

За филантропическую деятельность я пользовался определёнными налоговыми льготами, и публикация не тяготила карман. Однако, зачем утомлять вас, в поэзии не предусмотрено места детали, таков мой девиз наряду с paulo maiora canamus, будем петь о великих делах, как некогда сказал Вергилий. Перейдём к существу, к сердцевине вещей, к самой сути. У меня был журнал и бюро адвокатишек и крючкотворов с заслуженным именем и репутацией, летом же я разъезжал. Жизнь улыбалась. Но я всё равно обратился с призывом к себе, я сказал: ты объездил весь свет! Incipit vita nova[51], Хосе! Пройди все дороги Испании, хотя ты и не Данте, пора уж, пора обойти нашу многострадальную Испанию, так и оставшуюся для всех загадкой.

Я человек действия. Раз решил, так и будет, купил себе автодом и поехал Vive valeque.[52] Проехал всю Андалузию, от статной Гранады до грациозной Севильи с суровой Кордовой. Но я хотел двигаться внутрь, к источникам, я, доктор права и криминолог, не мог успокоиться, не взглянув в корень явления, всё-таки jus est ars boni et aequi[53], уж не говоря о том, что libertas est potestas faciendi id quod facere iure licet[54]. Лето было моим приобщением к тайне. Я повторял себе: nescit vox missa reverti, «слово сказав, не воротишь» сладостного Горация. Пожалуй, слегка уязвимо с сугубо юридических позиций. Но с поэтических — в самую точку. Поездка зажгла во мне чувства, однако смешала мне разум.

Я не замедлил расстаться с женой. Без трагедий, для всех безболезненно — дочери, по счастью, взрослые, соображают уже хорошо, они меня поняли, особенно старшая. За тобой остаётся квартира и вилла в Тоссе, сказал я, и давай больше