Дикие сыщики - Роберто Боланьо

к этому не возвращаться. На удивление, жена согласилась. Остальное мы передали в руки адвокатов, пользующихся её доверием. In publicus nihil est lege gravius: in privatis firmissimiun est testamentum[55]. Хотя и не знаю, почему я так говорю. Что общего между последней волей покойного и разводом? Мои страшные сны выдают меня с головой. Но в любом случае legum omnes ervi sumus, utliberi esse possimus, что означает: лишь рабски соблюдая закон, обрящешь свободу, венец всех стремлений.

Во мне вдруг закипела энергия. Я помолодел, бросил курить, начал бегать, с удовольствием съездил на три конференции видных юристов, две из которых проводились в старейших европейских столицах. Журнал тоже не пошёл ко дну, а ровно напротив: поэты, приникшие к водам моих быстроструйных богатств, все взахлёб проявили сочувствие и понимание. Verae amicitiae sempietemae sunt,[56] думал я заодно со сведущим в житейских делах Цицероном. Затем, явно превысив границы разумной веры в себя, я решил издать книгу собственных стихов. Издание обошлось недёшево, критики, их было четверо, отозвались с неприязнью, за исключением одного. Я всё списал на специфику нашей Испании, свой оптимизм и несгибаемые законы зависти. Invidia ceu fulmine summa vaporant[57].

Когда пришло лето, я выкатил автодом и вознамерился исколесить земли предков, тенистую, девственную Галисию. Я отбыл в четыре утра, со спокойной душой, в голове повторяя сонеты бессмертной занозы и скандалиста Кеведо{87}. В Галисии я посетил её малые бухты, заливы, отведал сладкого мосто, болтал с рыбаками, не зря говорится, что natura maxime miranda in minimis [58]. Потом, укрепившись в душе больше прежнего и распахнув свои чувства навстречу всему неизвестному, отправился в горы, в края галисийских ведьм. Останавливался я в кемпингах, будучи предупреждён одним сержантом полиции, что ночевать под открытым небом у обочин шоссе или сельских дорог опасно, особенно летом, полно всякой швали, цыган, уличных исполнителей и подпивших юнцов, пробирающихся с дискотеки под покровом ночи. Qui amat periculum in illo peribit.[59] Да и кемпинги были приличные, довольно быстро я разочёл, что полный каталог страстей и эмоций, к которым я получаю доступ из этих наблюдательных пунктов, не повредит моей карте Испании.

И вот под одним таким кровом со мной приключилось то, что теперь я считаю центральным событием всей истории. Или хотя бы тем воспоминанием, где сохранилась в неприкосновенности тайна и прелесть её суетного пересказа. Mortalium пето est felix[60] говорит Плиний. И ещё: felicitas cui praecipua fuerit homini, non est humani judici.[61] Но ближе к делу. Итак, я был в кемпинге, я уже это сказал, недалеко от Кастроверде в провинции Луго, там, где горная местность обильно покрыта чащобой и всякого рода кустарником. Там я читал, конспектировал, обогащался различными знаниями. Оttiит sine litteris mors esl et homini vivi sepultura[62]. Что, может быть, несколько преувеличено. Одним (искренним) словом: я умирал со скуки.

Однажды, прогуливаясь в местах, составляющих мечту палеонтолога, я стал свидетелем несчастного случая, о котором и собираюсь поведать. Я увидел группу туристов, спускающихся с горы. Не надо было блистать особыми умственными способностями, чтобы сразу понять по взволнованным лицам, что что-то произошло. Я остановил горемык разузнать, в чём там дело. Оказалось, внук одного из них провалился в какую-то яму, расселину, горную щель. Инстинкт криминолога подсказал мне, что промедление смерти подобно, facta, non verba, [63] и оттого, отправив половину участников назад в кемпинг, мы с другой половиной вернулись назад по крутому холму непосредственно к месту, где по их словам всё и случилось.

Глубокая щель казалась бездонной. Какой-то турист рассказал, что она называется Чёртова Пасть. Другой заявил, что местные жители верят, что там обиталище дьявола в одном из земных воплощений. Я выяснил имя пропавшего мальчика. Звали его Элифас. Всё это и без того было дико, а когда я узнал, что щель поглотила ребёнка с таким, прямо скажем, неординарным прозванием, то мне и вовсе сделалось жутко. Как-как, Элифас? — переспросил я задушенным голосом. Так его звали, ответил сообщивший мне его имя. Остальные, заторможенный конторский народец из Луго, молчали и только смотрели. Я человек, склонный к длительному размышлению, но вместе с тем — человек действия. Non progredi est regredi[64], пришло мне на ум. Тогда я подошёл к самому краю расселины и прокричал имя мальчика. Единственным ответом было зловещее эхо. Из бездны с душераздирающей симметрией вернулся мой собственный голос. У меня по спине побежали мурашки, но, помню, для бодрости я засмеялся. Глубокая яма, — сказал я, — но если мы свяжем все наши ремни, то получится нечто вроде верёвки, на которой кто-то из нас (разумеется, самый лёгкий) может спуститься и рассмотреть на несколько метров вниз, куда ведёт расселина. Посовещавшись и перекурив, никто не поддержал моего предложения. Спустя какое-то время первая партия, проследовавшая в кемпинг, вернулась с подкреплением и со всем необходимым для спуска. Homo fervidus et diligens ad omnia est paratus,[65] подумалось мне.

Мы обвязали крепкого парня из Кастроверде, дали в руки фонарь, и пятеро дюжих мужчин спустили его на верёвке. Он скоро исчез из вида. Что там? — кричали мы сверху. С каждым разом всё тише, из глубины доносилось: «Пусто!» Я ободрил собравшихся, что patientia vincit omnia,[66]и мы продолжали время от времени покрикивать вниз. Мы уже не видели даже света его фонаря, хотя периодически по ближайшим скалам пробегала полоска, как будто парнишка поднимал фонарь над головой, чтобы проверить, на сколько метров спустился. В один миг, посреди обсуждения этого пропадавшего и появляющегося света, мы услышали нечеловеческий рёв и придвинулись к краю расселины. Что там? — крикнули мы. Вопль повторился. Что там случилось? Что видишь? Нашёл его? Из глубины нет ответа. Женщины начали читать молитвы. Я не знал, стоит ли мне возмутиться или продолжить внимательное созерцание происходящего. Stultorum plena sunt omnia,[67] как подметил ещё Цицерон. Родственник нашего первопроходца стал просить вытащить его наверх. Пятеро державших верёвку не смогли справиться, и нам пришлось помогать. Рёв из глубины раздавался несколько раз. Наконец, проявив недюжинное упорство, мы вытащили его на поверхность.

За исключением пары царапин и порванных джинсов парнишка был невредим. Для большего спокойствия женщины ощупали его с ног до головы. Кости были целы. Что там было? — спросил его родственник. Тот не хотел отвечать и закрыл лицо руками. Согласен, я должен был применить свой авторитет и вмешаться, но в роли зрителя я, как