Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Его появление было встречено слезами и радостным смехом, мы отвязали верёвку, бросили вниз, подняли сторожа, и весь остаток ночи, как я вспоминаю сейчас, когда больше от жизни ждать нечего, народ гулял и веселился напропалую. О quantum caliginis mentibus nostris obicit magna felicitas,[75] истинно по-галисийски, держась своих старых корней, ибо все эти городские служащие, выбравшиеся на природу, как и я сам, — сыновья этих мест, как и сторож, которого все называли Чилиец, потому что он им и был, но наверняка вёл свой род от трудолюбивого галисийского люда, на что и указывает фамилия «Белано».

Два следующих дня я провёл в длинных беседах со сторожем, посвятив его прежде всего в свои нелёгкие литературные искания и предприятия. Потом вернулся в Барселону и думать о нём забыл, пока он не появился у меня в кабинете. Как это всегда в таких случаях бывает, он нуждался в деньгах, нуждался в работе, и я, рассмотрев его повнимательнее и прикинув, не стоит ли просто выкинуть его за дверь, supremum vale[76], всё же решил подбросить ему за что зацепиться и предложил написать обзор для печатного органа юрколлегии, где я координировал литературный отдел — это пока, а потом посмотрим. После чего подарил ему свою последнюю книгу стихов и разъяснил, что мы занимаемся только поэзией, прозой заведует мой коллега Хауме Хосеп, специалист по разводам, во всех закоулках вкруг Рамблы известнейший пидор, прозванный «Маленький Мук» за невидный росточек и предрасположенность к мукам любви изощрённого свойства.

Не думаю, что сильно ошибусь, сказав, что на лице у Белано написалось некоторое разочарование. Он, вероятно, рассчитывал у меня напечататься, чего на тот момент я никак не мог предложить, поскольку уровень требований к авторам у нас был высочайший, мы не разбрасывались, а печатали только маститых представителей барселонских литературных кругов, поэтические сливки общества, creme de la creme, так что мог ли я ни с того ни с сего начать путаться в соплях и печатать каждого встречного и поперечного после двух дней довольно поверхностного общения на летнем отдыхе? Discat servire glorians ad alta venire.[77]

Таким образом начался, можно сказать, второй этап моих отношений с Артуро Белано. Мы встречались раз в месяц, он приходил в контору, где, посреди самых разнообразных судебных дел, я также отправлял литературные обязанности, и где в разное время перебывали лучшие и наиболее признанные писатели и поэты не только Барселоны, но и ряда других городов как Испании, так и Латинской Америки — последние, находясь в Барселоне проездом, заходили выразить своё почтение. Припоминаю, что несколько раз Белано сталкивался с авторами или с моими гостями, и его поведение при встрече оставляло желать лучшего. Но я был слишком занят работой и досугом, чтобы поставить ему это на вид, и не замечал нарастающих отголосков таких столкновений. Отголосков, грохочущих мимо уже как колонна грузовиков или свора мотоциклов, рокочущих, как стоянка у городской больницы. А прислушался бы и услышал: остерегись, Хосе! Побереги себя! Слава изменчива, жизнь коротка! Но в беспечности я не прислушался или не понял, а, может, решил, что не ко мне этот рокот беды и урчанье чего-то заблудшего в недрах барселонской громады, со мной это вовсе не связано, не имеет ко мне отношения, всё это только к нему, и жестоко ошибся — взывал это рокот конкретно ко мне. Fortuna rerum humanarum domina[78].

Наблюдать указанные столкновения между Белано и авторами было не лишено известной прелести. Один из моих ребят, он потом ушёл в политику, писать перестал, но в политике некоторых успехов добился, — так вот он чуть не подрался с Белано. Я уверен, что этого бы не произошло, он хотел только слегка припугнуть, но, надо отметить, Белано не отреагировал, бросил «а что, ваши авторы все каратисты?» (у того, кстати, был чёрный пояс), а потом сказал «голова болит» и уклонился. В такие моменты я получал колоссальное удовольствие. Я говорил, ну что ж ты, Белано, борись за своё мнение, отстаивай, sine dolo [79] померяйся силами с литературной элитой, а он всё своё, голова болит, потом засмеётся, попросит заплатить за месяц в печатном органе и уходит, поджав хвост.

Этот поджатый хвост, вот что должно было насторожить. Надо было задуматься, что означает этот поджатый хвост, sine ira et studio[80]. Вспомнить, к примеру, у кого из животных есть хвост. Полистать справочники и узнать, к чему щетинятся такие косматые хвосты между ног бывших сторожей из кемпинга в Кастроверде.

Но я этого не сделал, а жил себе дальше. Errare humanum est, perseverare autem diabolicum.[81] Однажды пришёл к старшей дочери и услышал какие-то странные звуки. Разумеется, у меня есть ключ — собственно, до развода мы все вчетвером жили в этой квартире; я, жена и две мои дочери, а после развода я купил себе башенку в Саррии, жена — верхний этаж дома на площади Молина, поселившись там с младшей дочерью, а старшей (она у меня поэтесса и главный автор журнала) я решил подарить нашу бывшую квартиру. Как я сказал, у меня был ключ, но наведывался я редко, в основном за какой-нибудь книжкой, а также мы там проводили заседания редакционного совета. И вот я вошёл и услышал какие-то звуки. Будучи отцом и человеком современных взглядов, я тактично, не делая шума, заглянул в гостиную. Никого. Звуки раздавались откуда-то дальше по коридору. Non vis esse iracundus? Ne fueris curiosus,[82] повторил я себе несколько раз, но продолжил тишком пробираться по бывшей квартире. Прошёл комнату дочери, заглянул — никого. На цыпочках отправился дальше. Час был утренний, но довольно поздний, а квартира всё ещё стояла в полумраке. Света я не включал. Звуки, как я это понял, шли из комнаты, которая некогда принадлежала мне, она так и осталась в том виде, в котором была, когда выехали мы с женой. Я приоткрыл дверь и увидел старшую дочь в объятиях Белано. Не могу найти слов (в тот момент не нашёл бы) описать, что он с ней делал. Он волочил её с места на место по всей огромной поверхности моей кровати, взбирался верхом, переворачивал то так, то эдак под страшные ржанья, рыданья, стенанья, кудахтанья, прочие малопристойные звуки, от которых я сам ощутил, что с ног до головы покрываюсь гусиной кожей. Понятно, Овидий и mille modi Veneris[83], и всё-таки это уж слишком. Но даже тут я не переступил