Дикие сыщики - Роберто Боланьо

навыках личной гигиены я никому не позволю усомниться) чистила зубы по нескольку раз в день — как проснётся, после еды, в четыре часа, потом в шесть, после ужина, перед тем, как лечь в постель, — и ничего не помогало. Ничем нельзя было ни убрать, ни замаскировать запашок, который смердел и преследовал сторожа вплоть до звериной норы, где он пытался укрыться. Сколько дочь ни полоскала рот листерином в перерывах между чисткой зубов, запах упорно держался, чтобы пропасть на какое-то время и снова вернуться в самый неподходящий момент, в четыре утра, в широкой кровати сторожа, когда он поворачивался к ней во сне и влезал на неё, нестерпимая вонь, на которую не было больше терпенья и такта, запах денег и запах стихов — может быть, даже запах любви.

Моя бедная дочь. Это зубы мудрости, говорила она. Бедная, бедная дочь. Это режется мой последний зуб мудрости. От этого у меня и пахнет изо рта, объясняла она с каждым разом всё более охладевавшему сторожу кемпинга из Кастроверде. Зуб мудрости! Numguam aliud natuia, aliud sapientia dicit.[98] Как-то вечером я пригласил её поужинать. Наедине, сказал я, хотя к этому времени они с Белано почти не встречались, но я уточнил, на всякий случай: наедине, дочь моя. Проговорили мы до трёх утра. Я рассуждал о пути к настоящей литературе, который себе расчищает титан, она — про свой зуб мудрости, что теперь вкладывает ей в рот новые слова. Некоторое время спустя, на каком-то литературном собрании, как бы походя и не придавая большого значения, дочь объявила, с Белано всё кончено, и по здравом размышлении она не видит смысла вводить его в состав основных рецензентов журнала. Non aetate vemm ingenio apiscitur sapiential.[99]

Святая простота! Как же мне захотелось сказать ей, что никто и не думал вводить Белано в состав! Достаточно просмотреть десяток последних номеров, чтобы в этом убедиться. Но я промолчал. Титан обнял и простил. Жизнь пошла своим чередом. Urget diem пох et dies noctem.[100] Жюльен Сорель умер.

Прошло несколько месяцев после того, как Артуро Белано окончательно исчез из нашей жизни, и в это-то время мне приснился сон, в котором я снова услышал тот вопль, что шёл из провала в кемпинге у Кастроверде. In se semper armatus Furor,[101] как говаривал Сенека. Когда я проснулся, меня била дрожь. Помню, было четыре утра, и вместо того, чтобы снова заснуть, я пошёл, сам не знаю, зачем, искать в своей библиотеке рассказ Пио Барохи «Пропасть». До того, как рассвело, я прочитал его дважды, первый раз медленно, все ещё во власти сна, во второй бегло, останавливаясь на отдельных местах, поразивших меня — в частности тем, что с первого раза я ничего в них не понял. Слёзы стояли в глазах, я хотел прочитать в третий раз, но сон одолел титана, и я заснул в кресле посреди библиотеки.

Когда я проснулся в девять утра, мне ломило все кости, и съёжился я сантиметров на тридцать. Я принял душ, подхватил книгу дона Барохи и отправился в офис. Там, nil sine magno vita labore dedit mortabilis[102], разделавшись с самыми неотложными делами, я распорядился, чтобы не беспокоили, и повторно ушёл с головой в перипетии рассказа про пропасть. Дочитав, закрыл глаза и задумался о человеческом страхе Почему никто не спустился и не спас ребёнка? — силился понять я. Чего испугался его собственный дед? — силился понять я. Если они решили, что ребёнок разбился, почему, чёрт их всех побери, никто не спустился хотя бы забрать его тельце? Потом я закрыл книгу и принялся расхаживать по кабинету, как лев в клетке, пока не выбился из сил. Тогда я бросился на диван, свернулся в комок, и мои адвокатовы слёзы, слёзы поэта и слёзы титана, полились у меня по лицу как горячая магма, но не принесли облегчения, только подвинули ближе к краю скалы, к краю пропасти — там, в её пасти, я всё различал, даже сквозь слёзы, меняющие очертания предметов в моём кабинете, но не меняющие ничего в глубине этой разверстой дыры. Всё яснее и чётче я видел её то как беззубый рот, то, напротив, зубастый (видения не в моём стиле, к чему бы — не знаю), она каменела улыбкой, влагалищем, глазом, следящим за мной из глубин, но без цели (и глаз-то невидящий, мутный) и как бы уверенный — раз он не видит, не видно и его, ситуация абсурдная, ибо пока он устремлён на титанов и бывших титанов, таких вот, как я, — те тоже его могут видеть. Не знаю, сколько времени я так провёл. Потом встал, пошёл в туалет и умылся, затем велел секретарше отменить все встречи на день.

Последующие недели я жил как во сне. Повинуясь привычке, я всё делал правильно, и всё же был сам не свой, а какой-то чужой, facies tua computat annos, [103] и как бы со стороны жалел, сочувствовал, категорически не одобрял сам себя, сам себе был смешон в заведённой рутине, пустых жестах и фразах, которые, я это знал, никуда не ведут.

И я неминуемо понял, насколько напрасны были мои устремления, золотым ободком опоясавшие путь солидного человека и приведшие меня на край всякого края, туда, где зияет лишь пропасть литературы. Interdum lacrimae pondera vocis habent[104]. Так я познал то, что Артуро Белано знал с самого первого дня, лишь взглянув на меня. Что я преотвратный поэт.

По крайней мере, в любви я ещё оставался функционален, то есть, вставало всё, что должно вставать, хотя желания резко вошли в пике. Мне разонравилось видеть себя хорошим любовником, мне разонравилось ёрзать на беззащитном теле той женщины, с которой я тогда встречался (ни в чём не повинная дура!) и которую вскорости бросил. Я стал предпочитать незнакомок, цепляя их в барах и на дискотеках, открытых всю ночь, тех, кого хоть в первые мгновения мог обмануть своим бывшим титаническим натиском. Некоторые из них, отмечаю с глубоким прискорбием, годились мне в дочери, и не раз я обнаруживал это только на месте, in situ, что приносило большое смятение вкупе с желанием выбежать в сад и вопить, вопить в голос и прыгать в саду, хотя из уважения к соседям ничего подобного я себе не позволял. В отдельных случаях, amor odit inertes,[105] я осчастливливал женщин, с которыми спал (те дары, что раньше я