Дикие сыщики - Роберто Боланьо

знакомый, недотёпа Авраам Мансур, играет теперь в низшей лиге. Может, хотел сменить тему. Может, не знал, что сказать, с тем же успехом я мог бы изречь что угодно другое, но тон задавал только Норман, и, что бы я ни произнёс, я не мог взять под контроль ни беседу, ни нашу машину, мчащуюся по пустому шоссе со скоростью больше ста двадцати в час. А ты видел его картины? — спросил Норман. Кое-какие видел, — сказал я. Ну и как тебе? — спросил Норман, как будто я ему уже не рассказывал в Пуэрто-Анхеле всё, что по этому поводу думаю. Нормально. А Клаудии понравились? Не знаю, она своим мнением не делилась. Прошло ещё какое-то время. Норман перескочил с мексиканской живописи на состояние дорог, потом на установки, взятые сейчас в университете, интерпретацию снов, детей Пуэрто-Анхеля, Ницше, я отвечал односложно и иногда кое-что уточнял, хоть хотелось послать эти все разговоры к чёртовой матери и поскорее добраться до города. И никогда больше в жизни не возвращаться в Оахаку.

И тогда Норман сказал: Улисес Лима. Ты помнишь Улисеса Лиму? Конечно, я помнил, как я мог не помнить. Норман признался, что в последнее время думает про Улисеса Лиму так, будто он часть его повседневной жизни или когда-то играл в ней какую-то роль, при том что мне было доподлинно известно: никакую такую роль Лима в ней не играл, разве что проходную — мелкий, к тому же досадный эпизод. Норман смотрел на меня таким взглядом, будто я должен сейчас подмигнуть или как-то ещё обозначить свою сопричастность этому откровению, но я только сказал, смотри на дорогу, следи, куда едешь, потому что его белый «рено» вильнул вправо, и нас чуть не вынесло на обочину, а Норман и не заметил, одним поворотом руля вернул машину в свой ряд и опять перевёл глаза на меня. Ну да, помню, он у нас был в Тель-Авиве, несколько дней, и что? — сказал я. Ну, и ты ничего не заметил? Из ряда вон выходящего? (Чья бы корова мычала… А ты-то кто, Норман? Сама воплощённая норма?) Я сказал: всё! Всё там было из ряда вон выходящее, и нам хотелось, чтоб он таким был. Справедливости ради, «нам» — это Клаудии и мне, Норман не был с ним даже приятелем, знал в основном понаслышке, от нас же. А мы с Клаудией с этим выросли, с тех самых пор, когда все мы мечтали писать и отдали бы всё на свете, чтобы нас взяли в реальные висцералисты. Юность — такая подстава.

Норман сказал: да причём тут реальные висцералисты, ты чего-то ничего не понял, чувак. А что тогда причём? — спросил я. Норман перестал на меня смотреть и на несколько минут, к моему облегчению, сосредоточился на шоссе, но потом заявил: дело в том, что кое-что в жизни мы безвозвратно теряем, а кое-что можем вернуть. И что, интересно, мы можем вернуть? — спросил я. То, что мы потеряли, мы можем вернуть в совершенно нетронутом виде, ответил Норман. Возразить было очень легко, но вместо этого я тоже открыл окошко, чтоб ветер гулял и в моих волосах, деревья же пролетали мимо с потрясающей скоростью. Что же такого мы можем вернуть? — думал я, всё меньше заботясь, что Норман гонит машину, хотя дорога шла уже не по прямой. Наверное, я оттого был спокоен, что Норман всегда водил уверенно и умел совмещать — разговаривать, смотреть на собеседника, искать в бардачке сигареты, закуривать и в то же время поглядывать на дорогу, не снимая ноги с газа. Я услышал, что он говорит: мы можем вернуться в игру в любой момент, стоит лишь захотеть. Помнишь те несколько дней, когда Улисес Лима остановился у нас в Тель-Авиве? Помню, конечно, — ответил я. Знаешь, зачем он приехал тогда в Тель-Авив? Конечно, знаю, чёртов Улисес терзался любовью по Клаудии. Безумной любовью, — подхватил Норман. — Настолько, что не понимал, как бьётся в открытую дверь. Да он вообще ни хрена не соображал, — согласился я. — До сих пор удивляюсь, как его не шлёпнули. Ты ошибаешься, — сказал Норман (не сказал даже, а крикнул). — Ты ошибаешься! Ты ошибаешься! Его бы не тронули, даже если бы он искал смерти! Ну хорошо, и что дальше? — спросил я. — Он примчался за Клаудией, и что, вышло из этого что-нибудь? Да, за Клаудией, — смеясь, подтвердил Норман. — Помнишь, какая красивая девка была? Ещё бы не помнить, — согласился я. А помнишь, где спал Улисес, пока жил у нас? Ну, на диване, — ответил я. На поганом диване! — заорал Норман. — Вот тебе символ рыцарской любви! На пороге, в преддверии! Нейтральная полоса. Потом он пробормотал, да так тихо, что за шумом «рено», несущегося, как стрела, и за свистом ветра в окне у правой щеки я едва расслышал слова: он плакал ночами. Что? — переспросил я. По ночам, когда я вставал в туалет, он рыдал на диване. Улисес?! Ну да, ты ни разу не слышал? Нет, я сплю, как бревно. Хорошо тебе, — сказал Норман, однако по тону скорей пожалел, чем позавидовал. Ну и чего он рыдал? — спросил я. Не знаю, — сказал Норман, — я у него не спрашивал, я только ходил в туалет и по пути слышал звуки рыданий. В гостиной. Он, может, там вообще онанировал. Может, он плакал не с горя, а от удовольствия, ты понимаешь? Ну, более-менее, — отвечал я. Но, с другой стороны, может и не онанировал. И не рыдал. Тогда что? Может, он просто спал, — сказал Норман, — и плакал во сне. Плакал во сне? А что, с тобой никогда не бывает? — спросил Норман. Со мной? Правду сказать, никогда. В первые ночи мне делалось страшно, — продолжал Норман, — красться там мимо дивана в потёмках и слушать. Но как-то я задержался в гостиной и понял. Как озарило. Что там могло озарить? — спросил я. Очень многое. Самое главное, — сказал Норман и рассмеялся. Ты понял, что снится Улисесу Лиме? — спросил его я. Да нет, дело не в этом, — ответствовал Норман, и наша машина снова рванула вперёд.

Странно устроено у человека в голове: машина двинулась таким рывком, что у меня перед глазами возник великан, с которым Улисес явился второй раз. Я сказал Норману: помнишь того гигантского австрияка? Норман засмеялся: конечно, помню, ещё бы, но это уже всё было другое, в свой новый приезд в Тель-Авив Улисес уже был другой, не плакал ночами (я знаю, следил), или, чёрт его знает, перестал заниматься, чем он там