Дикие сыщики - Роберто Боланьо

его, сказал я. Сесария засмеялась. У тебя есть родные в Соноре? Нет, сказала она, по-моему, никого не осталось. Что же ты там будешь делать? Найду работу, место, где жить, — сказала Сесария. И это всё? — спросил я. — Бедная девочка, это и есть твои планы на будущее? Может быть, я и не ляпнул «бедная девочка», но подумать подумал. Сесария коротко глянула так исподлобья и сказала, не это ли планы всех смертных: где жить, где работать. Ты вообще, Амадео, какой-то ретроград (и сказала с такой, знаете, нежностью). Так мы и продолжали болтать, то да сё, как бы упрекая друг друга, но зная, что на самом деле никто и ни в чём не виноват. Вдруг я попытался представить себе Сесарию в Соноре и не смог. Мы приближались к тому месту, где нам предстояло расстаться уже навсегда, а я пытался представить себе Сесарию в Соноре — и не мог. Я видел пустыню или то, как я себе её воображал, поскольку никогда в пустыне не был (впоследствии я её видел в кино и по телевизору, но ни разу, Бог миловал, не довелось побывать), и вот в этой пустыне лежит полоса, и по ней непрерывно движется точка, и точка — Сесария, а полоса — нескончаемая дорога, ведущая в город, скорей городок без названия. Воображение моё меланхоличным стервятником приземлилось на придорожный камень и стало детально разглядывать бредущую по дороге Сесарию, только это была уже не Сесария, а другая женщина, толстая мексиканка, одетая в чёрное с ног до головы под палящим солнцем Соноры, и я попытался сказать, до свиданья, Сесария Тинахеро, основательница висцерального реализма, но из клюва вырвался только нечленораздельный звук. Добрый путь, Сесария, самый сердечный привет от меня, от Паблито Лескано, от Мануэля Маплеса Арсе, привет от Аркелеса Велы и вечного двигателя Листа Арсубиде, от Энкарнасьон и нашего генерала Диего Карвахаля — но в горле моём только булькало, будто меня сейчас хватит удар, астматический приступ (постучите-ка по деревяшке, ребята). Сесария так и шагала рядом со мной, бесстрашная женщина, и я сказал: но нельзя же так с бухты-барахты! Подумай и взвесь хорошенько! А она рассмеялась: я знаю, что делаю. Мы принялись говорить о последних событиях, но, если честно, политика её волновала всё меньше, как будто они, обе-две, параллельно друг другу сходили с ума (всё бредовей звучали идеи Сесарии — так, например, она утверждала, что революция в Мексике произойдет в XXII веке… Большое спасибо, этого только нам всем не хватало.) Ещё говорили о литературе, поэзии, разных культурных мероприятиях в Мехико, слухах и сплетнях, писаниях Сальватора Ново, о тореадорах, общественных деятелях и хористках, то есть, на темы, в которые мы не могли углубиться по-настоящему. Да и стоит ли в них углубляться? А потом Сесария остановилась, как будто припомнив то важное, что на минуту забыла, и замолчала. Она смотрела в землю, потом хмурилась и поднимала невидящие глаза на редких ночных прохожих — уверяю вас, ребята, она не видела их в упор, — а потом перевела этот взгляд на меня, сначала тоже невидящий, а потом зрячий, улыбнулась и сказала: до свидания, Амадео. И больше я её не видел. Спокойная-преспокойная. Так оно всё и закончилось.

22

Сусана Пуиг, ул. Йосепа Тарраделласа, пер. Де Мар, Каталония, июнь 1994 года. Он позвонил. Мы давно не общались. Сказал, езжай на такой-то пляж, в такой-то день, в такой-то час. Что-что? — переспросила я. Обязательно приезжай, — сказал он, — обещай мне. Ты с ума сошёл? Ты пьяный? — возразила я. Пожалуйста, приезжай, — сказал он, — я буду ждать. Он повторил название пляжа, а также тот день и тот час, когда он будет ждать. Может, ты лучше заедешь ко мне? — спросила я. — Тут и поговорим, и никто нам не будет мешать, если ты захотел со мной встретиться. Я хочу встретиться не для того, чтобы поговорить, — сказал он, — Всё прошло, разговаривать поздно. У меня возникло желание повесить трубку, но я удержалась. Я только что встала из-за стола, по телевизору шёл французский фильм, не помню, ни как назывался, ни кто в нём играл, только помню, что про одну экзальтированную певицу, похоже слегка сдвинутую, в фильме она ни с того ни с сего полюбила убогого, обыкновенного парня. Звук, как всегда, был включён очень тихо, и я продолжала смотреть, держа трубку: комнаты, окна, лица людей, неизвестно что делающих в этом фильме. Стол был убран, а на диване валялся роман, к которому я собиралась приступить перед сном, когда надоест смотреть фильм. Ты приедешь? — спросил он. Зачем? — ответила я, хотя на самом деле меня занимало другое: какая упорная баба, упрямые слёзы так и текли у неё по лицу. Слёзы ненависти. Неизвестно, бывают ли слёзы от ненависти, да ещё таким страстным потоком — рыдала актриса, как кающаяся Магдалина. Зачем? Посмотреть на меня, — сказал он и добавил: — В последний раз. Ты ещё на проводе? — спросила я (на минуту мне показалось, что он повесил трубку, и я бы не удивилась, вполне в его духе). Он явно звонил из автомата, я с лёгкостью вообразила, как он звонит с набережной в городишке, откуда езды до меня поездом двадцать, а на машине пятнадцать минут. Не знаю, зачем я задумалась о расстояниях, во всяком случае он трубку не повесил: я слышала шум проезжавших машин, хотя вдруг это я не закрыла окно, и шум доносится с моей же улицы? Ты ещё там? — спросила я. Ты приедешь? — повторил он. Вот привязался! Зачем приезжать, если разговаривать он не хочет? Зачем приезжать, если нам нечего больше друг другу сказать? Не знаю зачем, — сказал он. — Я, наверное, схожу с ума. Мне тоже так показалось, но я промолчала. Ты виделся с сыном? Да, — сказал он. Ну и как он? Прекрасно. Такой замечательный мальчик. Подрос. — А жена твоя бывшая как? — Тоже прекрасно. — Ты бы к ней лучше вернулся. — Зачем говорить чепуху? — Не ради чего-то, а просто, чтобы она поухаживала за тобой. Этот совет его развеселил, я услышала, что он смеётся, потом сказал, что жене его («бывшей» он не добавил) наконец-то привольно живётся, зачем ей всё портить своим возвращением. Смотри, какой ты деликатный! — сказала я. Не она же сломала мне жизнь, сказал он. Какая пошлятина! Какие слюни! История «сломанной жизни», «разбитого сердца» мне, разумеется, была известна.

Он рассказал её на третью ночь, попросив «загнать по венникам нолотилу» — не