Дикие сыщики - Роберто Боланьо

другой маршрут, до Пуэрто-Анхеля, в дороге измучился, тело ломило, осталось одно желание лечь. Двухэтажный дом Нормана стоял на окраине, в районе под названием Лома, нижний этаж бетонный, верхний — деревянный, черепичная крыша, запущенный сад, цвели бугенвиллии. Норман меня, конечно, не ждал, но при встрече сложилось впечатление, что он единственный, кто по-настоящему рад моему возвращению. Ощущение странности, не покидавшее меня с момента приземления в аэропорту, начало понемногу рассеиваться только по мере приближения к Оахаке. Там я действительно понял, что снова в Мексике, и что всё вокруг изменилось, а уж знать, что к лучшему, а что к худшему, вообще никогда не возможно, тем более у нас в стране. Естественно, Норман встретил меня с радостью, пять дней мы купались, читали в тени навеса, каждый в своём гамаке, пока они так не провисли, что спиной мы касались земли. Пили пиво, гуляли по Ломе, где было множество скал, а у пляжа, на краю леса, стояли рыбацкие хижины — запертые, а при этом любой воришка мог проникнуть внутрь, просто пнув стену ногой. От этого упала бы не только стена, но и вся конструкция.

Непрочность этих строений (хотя об этом я думаю только сейчас, не тогда) вызывала у меня странное ощущение: не преходящести, не нищеты, а ощущение смутной нежности и судьбы, распростёршейся над пейзажем, но это невозможно передать. Норман называл это место «аквапарк», хотя за всё время, что я там провёл, я не видел, чтобы кто-нибудь купался на этих диких пляжах Пуэрто-Анхеля. В остальное время мы разговаривали, в основном о политике, то есть о том, что происходит в стране, причём мы на всё смотрели по-разному, что не мешало нам оценивать события с одинаковой мрачностью, а моментами Норман удалялся к себе в кабинет писать эссе по Ницше для опубликования в «Ревиста дель Колехио де Мехико». С позиций сегодняшнего дня должен сказать, что близко общались мы мало. То есть, не разговаривали о себе. Может, в какой-то отдельный вечер я разошёлся и рассказал о своих похождениях, о жизни в Израиле, в Европе, но не больше. Того, что называется «личный разговор», между нами не состоялось.

На шестой день моего пребывания, в воскресенье с утра, мы поехали назад в Мехико. В понедельник Норману надо было читать лекцию в университете, а мне — искать работу. Мы выехали из Пуэрто-Анхеля в белом «рено», на котором он ездил только в Оахаку (в Мехико предпочитал пользоваться общественным транспортом). Сначала мы говорили о том же, о чём все эти дни. Про «Генеалогию морали», в которой Норман при каждом новом прочтении обнаруживал (и это его мучило) всё больше точек соприкосновения между философией Ницше и фашизмом, который скоро должен был стать господствующей идеологией в Германии, о погоде, о том, что я буду скучать без смены времён года (Норман уверял, что это быстро забывается), о людях, с которыми я расстался, но имел твёрдое намерение переписываться и таким образом поддерживать отношения. Не помню, в какой момент мы перешли на Клаудию. Знаю только, что я как-то понял, что теперь моё дело молчать и слушать. Он сказал, что они разбежались, как только он поступил на работу в университет, это я знал и так, и что трудного, мучительного разрыва, как думают некоторые, на самом деле не было. Ты же знаешь её, сказал он, и я подтвердил. Потом он сказал, что с тех пор охладел к женщинам вообще. Засмеялся. Я с ясностью помню, как он засмеялся. Кроме нас, на шоссе не было других машин, только деревья по сторонам, горы и небо, и звук нашего автомобиля, рассекающего воздух. Он сказал, что спит с женщинами, то есть, это по-прежнему доставляет ему удовольствие, но, непонятно почему, проблем с каждым разом становится больше и больше. Какого рода проблем? — спросил я. Разных, — ответил Норман. Не встаёт? — спросил я. Норман засмеялся. То есть с этим у тебя проблема, эрекции нет? — настаивал я. Это только симптом, а не проблема, — сказал он. Считай, что ты мне ответил, — сказал я. — У тебя не стоит. Норман снова засмеялся. Опустил стекло, и ветер взъерошил ему волосы. Он был загорелый, казался счастливым. Теперь засмеялись мы оба. Иногда встаёт, иногда не встаёт, — сказал он. — Вообще, что за слово — «встаёт»? Да, иногда что-то не получается, но это только симптом, а часто даже и не симптом. Часто просто фигня. Я спросил, неужели за всё это время он не встретил ни одной женщины, с которой ему было бы хорошо, хотя ответ на этот вопрос был вполне очевиден. Норман ответил, что, конечно, в том или ином приближении. Был один случай, когда, чёрт его знает, то ли ему не захотелось торопить события, то ли она, разведённая преподавательница философии с двумя детьми (я, неизвестно с чего, тут же вообразил, что уродина) не проявила должного рвения — одним словом, всё так и зависло.

Потом он стал говорить про детей, детей вообще и детей здесь, в Пуэрто-Анхеле. В частности, почему-то спросил, как мне местные дети. Сказать откровенно, я как-то не думал про местных детей (признаться, я их вообще не заметил), тогда он взглянул на меня и сказал: а вот я как-то внутренне собираюсь, когда их вижу. Так и сказал. Собираюсь. Я подумал, ты лучше б смотрел на дорогу, а не на меня, и подумал ещё: что-то с ним происходит. Но ничего не сказал. Ни «веди осторожней», ни «что с тобой, Норман». Вместо этого я занялся пейзажем, деревьями и облаками, вокруг нас простирались горы, гряды мягких холмов, тропики, Норман уже говорил о чём-то ещё, пересказывал сон, накануне приснившийся Клаудии. Когда накануне? Да тут недавно, она позвонила с утра и рассказала. Как мило! Остались друзьями, из этого надо понять. Так ты слушай сон! — сказал он. Ты хочешь, чтобы я тебе его проинтерпретировал? — не удержался я. Сон был яростно цветовой, какая-то битва на заднем плане, постепенно она удалялась, и с ней растворялись в тумане все возможности интерпретации. Норман настаивал: ей снились дети, которых мы с ней не родили. Пошёл ты, сказал ему я. В этом значение сна. Уходящая битва, по-твоему, дети, которых не будет? Ну, более-менее так, сказал Норман. Тени сражающихся на заднем плане. А все эти цвета? Это то, что осталось. Гадкие пятна абстракции.

Я вспомнил художника с его абстрактными картинами и в этой логике заметил (хотя наверняка говорил это раньше, ещё в Пуэрто-Анхеле), что наш общий