Дикие сыщики - Роберто Боланьо

нет сил, отъезжать далеко от больницы я тоже боюсь, хотя по вечерам одеваюсь и отправляюсь бродить под римской луной, впервые узнанной и возлюбленной мною в те далёкие времена, которые я считал счастливыми и незабываемыми, а теперь могу припомнить только со спазмом недоверия. Все пути приводят меня на Виа Клаудиа к Колизею, потом я спускаюсь по Виа Ботта, по Виа Терме Траяно, траянские термы, вот и мой ад. Etiam periere ruinae[115]. Тогда я слушаю звуки вроде завывания ветра в глубинах расселины и, клянусь, я пытаюсь понять их язык, но, сколько бы ни старался, никак это не удаётся. На днях говорил с Клаудио. Объясни, врачеватель, почему каждый раз, когда я выхожу на прогулку, мне чудятся разные вещи? Вроде как галлюцинации? И что ты видишь? — полюбопытствовал поэт-эскулап. Да нет, я не вижу, я слышу. А что? — в голосе благородного сицилийца засквозило облегчение. Вой, сказали. Что же, это не страшно, в твоём положении да с твоей возбудимостью это, пожалуй, нормально. Ничего не скажешь, утешил.

В любом случае, изворотливый Клаудио, не всё, не всё я тебе рассказал. Impertitia confidentiam, eruditio timorem creat.[116] Например, я тебе не сказал, что родные не знают всей правды о моём состоянии. Или ещё, например, не сказал, что я раз и навсегда запретил им всяческие посещения. Или ещё не сказал, что умру вовсе не в Оспедале Британнико, а в глухих кустах, в Траянском парке. Сам ли я последним усилием воли как-нибудь дотащусь до бурно разросшегося прощального своего приюта, или другой какой римлянин, будь то карманник, съёмный любовник или городской сумасшедший, запрячет мой корпус деликтус в самую гущу неопалимых купин? Как бы там ни получилось, я знаю, что смерть ждёт меня либо в термах, либо же в парке. Я знаю, как от непрерывного воя, несущегося из Домус Ауреа и дальше, над Римом, скрючится и сам титан, и его тень одним чёрным неистовым облаком. Я верно знаю последние слова титана (может быть, шёпотом): спасите ребёнка. Но только его (и это мне тоже известно) никто не услышит.

Вот и допряжена нить моего клока шерсти с паршивой овцы, которую я звал поэзией. Olet lucernam.[117] Закончить здесь было бы очень уместно парочкой анекдотов, но так, с ходу, в голову лезет только один, и тот галисийский. Может быть, вы его знаете. Человек идёт гулять в лес. Как вот я хожу в Траянский парк или в термы, только там дикая чаща, неокультурено. Вот он гуляет — то есть, я гуляю… гуляю так по лесу, а навстречу пятьсот тыщ галисийцев, которые идут и плачут. Останавливаюсь: что такое? Как же титану их не пожалеть, он чувствительный, да и в последний, похоже, разок. А они отвечают: нам страшно, мы здесь заблудились одни.

21

Даниэль Гроссман, на лавке в парке Аламеда, Мехико, февраль 1993 года. Мы не виделись много лет, и, едва оказавшись в Мексике, я стал расспрашивать, где Норман Больцман, чем занимается. Узнал у родителей, что он преподаёт в УНАМе и затяжными периодами обретается недалеко от Пуэрто-Анхеля, снимает дом, где нет телефона, Норман скрывается там ото всех, чтобы ему не мешали сосредоточиться и писать. Позвонил другим приятелям, тоже поспрашивал, кое с кем сходил поужинать, так и выяснил, что с Клаудией у него всё кончено, и живёт он один. Как-то встретил саму Клаудию в доме художника, которого мы все втроём — Клаудия, Норман и я — знали практически с детства. Когда мы интенсивно общались, нам троим не было и двадцати, а художнику, как я сейчас понимаю, ещё и семнадцати не было, но все пророчили ему большое будущее. Ужин удался на славу, настоящая мексиканская кухня — надо думать, в честь моего возвращения на родину после очень долгого отсутствия. Потом мы с Клаудией вышли на террасу и стали потешаться над хозяином. Клаудия, неподражаемая как всегда, говорила: помнишь, как наш дурачок собирался переплюнуть Паалена? А получилось-то хуже Куэваса! Так до сих пор и не знаю, действительно ли он разочаровал её до такой степени, во всяком случае Куэвас был для неё низшей точкой отсчёта (что не мешало ей по-прежнему дружить с художником). Зовут его Авраам Мансур, в Мексике он всё же сделал какое-никакое имя, продавал картины в США, только в нём и следа не осталось от мальчика, которого мы с Клаудией и Норманом знали в семидесятые годы. В то время мы видели в нём воплощённый, ходячий образ Художника, железной воли им стать — ну, конечно, смотрели чуть-чуть свысока, он был всё же на два-три года моложе, а в таком возрасте это огромная разница. Теперь, разумеется, Клаудия воспринимала его совершенно иначе. Как, на самом деле, и я. Ничего нового мы там не ждали. Ну, мексиканский еврей, невысокий, довольно упитанный, с массой полезных знакомств и небедный. Чтобы не ходить дальше, как и я сам. Тоже мексиканский еврей, хоть высокий, худой и без работы. Как, собственно, Клаудия — классная еврейско-аргентинско-мексиканская баба, отвечающая за пиар в одной из ведущих арт-галерей Мехико. Все с открытыми глазами посреди тёмного коридора, застыв в ожидании. Впрочем, не будем заострять.

В тот вечер я не заострял, ни над кем особенно не потешался, тем более над художником, столь любезно пригласившим меня в гости, пусть только для того, чтобы похвастаться своими успехами и выставками в Далласе и Сан-Диего (американские города, которые, на мой взгляд, уже стали частью Мексиканской республики). Уходил я с Клаудией и её приятелем. Приятель был лет на десять, а то и пятнадцать, старше неё, разведён, взрослые дети-студенты, а сам он руководил мексиканским филиалом какой-то немецкой компании и суетился по каждому поводу. Я не запомнил даже, как Клаудия к нему обращалась, они пробыли вместе недолго, но это уж Клаудия — ни с кем не в состоянии пробыть дольше года. Но дело не в этом, а в том, что мы и поговорить-то толком не успели, расспросить друг друга как следует, помню лишь ужин, кормили прекрасно, помню картины художника и друзей художника, разбредшихся по непропорционально большой для этого дома зале, улыбающееся лицо Клаудии, ночные улицы Мехико и возвращение домой, к родителям, где я осел, чтобы чуть-чуть осмотреться. Помню, что добирался до дома намного дольше, чем рассчитывал.

В скором времени после того я отправился в Пуэрто-Анхель. В Мехико сел на автобус до Оахаки, там пересел на