Дикие сыщики - Роберто Боланьо

за рецензии в печатном органе. Я вздохнул. Emere oportet, quern tibi oboedire velis[89]. Именно взгляд загнанной крысы. Я не плачу, сказал я. Разве очень большим именам, очень-очень большим именам, величинам большого значения. А ты пока займёшься обзорами. Тогда он двинул головой, будто декламируя про себя: О cives, cives, quaerenda pecunia primum est, virtus post nummos.[90] Потом он сказал, что подумает, и ушёл. Когда он закрыл дверь, я обхватил голову руками и просидел так немало времени, глубоко задумавшись. В глубине души я не желал ему зла.

Это было как вырваться из сновидения, грёз — и вновь обрести настоящую сущность титана. Очнувшись, я тут же отправился к дочери поговорить по душам. Возможно, я как отец запустил отношения с ней, давно не выслушивал всяких её опасений, девических страхов, сомнений. Pro peccato magno paulum supplicii satis est parti.[91] В тот вечер я сводил её в хороший ресторан на улице Провенса, и хотя говорили мы исключительно о литературе, титан во мне вёл себя безупречно: он был обаятелен и элегантен, блистал жизнелюбием и изобилием планов. На следующий день навестил свою младшую дочь, отвёз во Флоресту к подруге. Титан собранно вёл машину и проявлял чувство юмора. Расставаясь, дочь меня чмокнула в щёку.

Хотя это было только начало, но изнутри, где спасательный плот рассудка был охвачен пламенем, там ощущался уже благотворный эффект нового отношения к жизни. Homo totiens moritur quotiens emittit suos[92]. Я любил своих дочерей и знал, что вот-вот их потеряю. Может быть, думал я, они были чрезмерно предоставлены самим себе или матери, женщине очень покладистой и весьма склонной к небрежению плотью, и самое время теперь появиться на сцене титану и всем показать, что он жив, что голова его занята ими, а большего-то и не нужно. Мысль настолько простая, что я даже злился (во всяком случае, переживал), что раньше этого не сделал. К тому же выход на сцену титана способствовал не только дочерней любви. Я стал замечать перемены в повседневном взаимодействии с клиентами: титан ничего не боялся, был смел и находчив в самых неожиданных уловках, бесстрашно бросался во все юридические авантюры, закрыв глаза и не зная ни тени сомнения. Об отношениях с литераторами даже не говорю. В этой области, как я отмечаю с особенным удовлетворением, титан был непревзойдён, великолепен, твердыня истин и мнений, положительных и отрицательных, животворящий источник.

Я перестал шпионить за дочерью и её жалким любовником. Odero, si potero. Si non, invitus amabo. [93] Но во всей полноте своей власти я не давал спуску Белано. И восстановил свой душевный покой. Это был лучший период моей жизни.

Теперь я думаю о стихах, которые мог бы тогда написать и не написал, и от этого хочется плакать и смеяться одновременно. Но тогда я не думал, что что-то упускаю: я их писал, мне казалось, что я их пишу. В тот период я издал книгу, договорился о публикации с одним из самых уважаемых издательств. Естественно, все расходы взял на себя, они только печатали и занимались дистрибуцией. Quantum quisque sua nummorum servat in area, tantum habet ei fidei[94]. Титан не беспокоился о деньгах, он, наоборот, обращал, возвращал, раздавал, повелевал ими как и положено делать титанам, без страха и всяких зазрений.

О деньгах, разумеется, я сохранил неизгладимые воспоминания. Воспоминания эти блестят, словно бомж под дождём — пьяный, больной. Знаю, что было время, когда мои деньги служили лейтмотивом для шуток и разнообразных издёвок. Vilius argentum est auro, virtibus aurum. [95] Я знаю, что всё время, пока работал журнал, молодые авторы потешались над источниками его финансирования. Ты, говорили мне, платишь поэтам деньгами бандитов, мошенников, наркодельцов, убийц наших детей и продажных политиков, отмывающих бабло. Я не реагировал на клеветнические измышления. Plus augmentantur rumores, quando negantur.[96]Должен же кто-то защищать и убийц, и жуликов, и тех, кто хочет развестись, не оставив имущества жене, кто-то должен защищать и их. И моя контора их всех защищала, титан отпускал им грехи по сходной цене. Это и есть демократия, идиоты, говорил я, учитесь. Со всем, что в ней есть и хорошего, и дурного. И на эти деньги я не покупал себе яхты, а создал литературный журнал. И, зная, каким стыдом эти деньги жгут совесть отдельным юным поэтам Барселоны и Мадрида, я выбирал подходящий момент, приближался бесшумно, со спины, трогал их за плечо ухоженными ногтями (теперь уж не то, какой там маникюр, ободрался я до кровоточащих заусенцев) и говорил им на ухо: non olet. Не пахнут. Купюры из жопы, из барселонско-мадридской клоаки, а всё же не пахнут. Из сарагосской клоаки — не пахнут. Из выгребной ямы Бильбао — не пахнут. А если и пахнут, то только деньгами. Пахнут задумками и громадьём планов титана. И эти юнцы соглашались, кивали, подчас не до конца понимая, о чём идёт речь и к чему я веду, подчас не улавливая всех нюансов того страшноватого и очень важного урока, который я пытался вбить в их куриные головы. Но если кто не усваивал главного (вряд ли такие и были), то уж увидев свой текст в печати, нюхнув свеженькой типографской краски, отметив своё имя на обложке или пролистав до содержания, тут-то они вразумлялись, тут-то до них долетал истинный запах денег: всесилие и титаническая утончённость. Шутки кончались, поэты взрослели и шли за мной.

Все, кроме Артуро Белано, который за мной не пошёл по одной элементарной причине — его я не звал. Sequitur superbos ultor a tergo deus.[97] Все, кто пошёл за мной, все они или выстроили карьеру, или упорядочили и упрочили жалкий лепет до наименования карьеры в литературном мире, — все, кроме Артуро Белано, который погряз в атмосфере, где всё смердит, всё воняет дерьмом и ссаками, всё с гнильцой, всё разит нищетой и болезнью, и можно вконец задохнуться — не пахло там только тело моей дочери. Я не пошевелил пальцем, чтобы разорвать эти противоестественные отношения, я затаился и ждал. И в один прекрасный день узнал, не спрашивайте как, потому что этого я не помню, что и моя дочь, моя красавица старшая дочь, показалась для бывшего жалкого сторожа кемпинга из Кастроверде — с душком. Этот душок шёл у неё изо рта. Он въедался в стены квартиры, где жил жалкий сторож кемпинга из Кастроверде. Дочь (в чьих